– Ханин, на БМП упал? – бодро спросил он.
– На нее, родимую.
– Если у тебя кто из солдат на нее же упал – получишь десять суток губы. Ясно?
– С удовольствием, – отреагировал я.
– Почему же так?
– Отоспаться дадут, да помоюсь заодно.
– Ты достал со своей баней, – рявкнул ротный.
– А я не про баню, товарищ старший лейтенант, я про устав внутренней службы и заботу командира о личном составе…
– Хватит трындеть. Стрелять из БМП с таким глазом можешь? – спросил комбат.
– Синяк не мешает.
– Тогда: в машину! Мне экипажа для офицерских стрельб не хватает, заодно и тебя проверю.
Я полез в указанную твердой рукой командира БМП, неся в руке пулеметную ленту, которую мне вручил один из стоящих около вышки солдат. Выполнил все так, как сам сутки назад учил солдат: шлемофон к рации, ленту в пулемет, выстрел в орудие и, прижав к горлу микрофоны, прокричал: "Вышка, я третий – к бою готов".
– Вперед, – раздалось в наушниках, и машина дернулась.
Вентилятор вытяжки не справлялся, но я прилип к видоискателю орудия. "Вот она мишень, стоит, родненька", – увидел я в прицельную сетку мишень танка. Палец большой руки сам нажал на копку. Выстрел ушел вперед, и мишень легла. Ручку вниз. Выстрел в ствол. Закрыть.
"Сетка". Второй выстрел положил следующую мишень. Я повернул немного башню и увидел стоящие мишени для стрельбы из пулемета. Прицелился, нажал большим пальцем левой руки на кнопку… ничего последовало. Я нажал снова. Та же реакция. Пулемет молчал. "Неужели не загнал патрон в ствол?" – подумал я, открывая на ходу пулемет. Нет. Капсуль виднелся в стволе, и лента свисала оставшимися сорока девятью патронами. "Предохранитель перегорел", – мелькнуло у меня в голове, и я сжал микрофоны у себя на горле.
– Вышка, я третий. Вышка, я третий.
– Что у тебя, третий? – послышался в наушниках голос комбата.
– У меня предохранитель перегорел, не могу стрелять из пулемета,
– прокричал я под шум ревущей машины.
– Ну и катись так… – буркнул комбат в наушниках.
"Ага, щас", – подумал я и положил руку на пулемет. Если оттянуть зажим, то можно вручную нажать на верхнюю гашетку пулемета, и я посмотрел в видоискатель. Мишени были прямо передо мной, как на ладони. Я поправил направление и нажал пальцем на гашетку. Мишени упали и поднялись вновь. "Ага, есть!" – обрадовался я и повторил процедуру.
– Прекратить стрельбу, – раздалось в шлемофоне. – Разряжай.
– Вышка, я третий, оружие разряжено, – доложил я, разрядив пулемет и проверив отсутствие выстрела в столе орудия.
– Возвращайтесь.
Не снимая шлемофона и держа ленту с остатками патронов в руке, я подходил к наблюдательной вышке.
– А говоришь, что "предохранитель перегорел", – передразнил меня комбат, выходя навстречу.
– Он и перегорел. Механик меняет, – показал я рукой на машину, где механик влезал в люк наводчика.
– А как же ты стрелял? – поднял брови майор.
– Вручную… Рукой прижал и на гашетку…
– Вручную? И так прицельно? Ну, ты даешь, Ханин. Баню ты точно заслужил. Ротный, сегодня третий взвод возвращается в часть. Взвод отправить в баню. Скажешь, что мой приказ.
– Есть, – махнул рукой к фуражке старлей.
Я отошел к солдатам, перед которыми стояли два командира взвода.
Салюткин и его верный друг лейтенант Воронов объясняли подчиненным двух взводов то, как они будут вступать с ними в "половые" взаимоотношения в случае малейшего непонимания. Воронов держал в руке самодельные нунчаки – две деревянные палочки, связанные между собой холщовой веревкой. Нунчаки должны были изображать боевое японское оружие, главным специалистом по которым в Советском Союзе считался Брюс Ли по демонстрируемым в видеосалонах фильмам. Еще в девятом классе такие самопальные нунчаки, которые я вырезал на станке после урока труда, меня спасли от приставания солдат стройбата, копавших траншею для кабелей на нашей улице. Нунчаки я носил на боку за поясом и, когда передо мной появился непонятной для меня национальности парень в армейской форме, сделал шаг назад и отказался отдавать имевшуюся в наличии мелочь. На мои возражения, встал еще один солдат, и тогда я достал нунчаки. Я не выпендривался, как это делали мальчишки, вытаскивая ножи или кастеты, я не пытался сделать сложные, отрабатываемые неделями упражнения. Я крутил только переднюю и заднюю "восьмерки", но этого было достаточно, чтобы пройти между стройбатовцами, даже не рискнувшими двинуться навстречу этому, запрещенному уже в то время к свободному ношению, холодному оружию.
Нунчаки, которые держал в руке Воронов, я уже видел в роте у рядового Ли, выпиливавшего их для лейтенанта.
– Ли, нунчаки же короткие, – сказал я ему, примерив длину палочки. – Работать будет неудобно.
– А лейтенант все равно ничего в этом не понимает. Сказал, раз ты кореец, значит должен знать, как сделать. Я сделал. Из чего было – из того и сделал.
– Из ножек стула?
– Ага, из них.
– Лейтенант-то безголовый, кому-нибудь треснет и…
– Мне приказали – я выполнил приказ, товарищ сержант.
– Это верно…
Воронин крутить нунчаки действительно не умел. Неуклюжая
