Арсанов поднялся наверх. Через минуту я вскочил из-за стола, услышав грохот, который отдавался эхом в пустом помещении солдатской столовой. Взлетев по лестнице я сразу направился к открытой двери в середине зала, откуда раздавался шум. В дверях "дискотеки", как называли место мойки посуды, стояло с десяток узбеков, Магомедов и чечены.
– Что за шум, а все живые? – сунулся я внутрь.
Эльмурзаев держал на вытянутой руке кого-то из азиатов.
– Саджикеев, смирно! – гаркнул я. – Ты почему драться лезешь?
– Не я лезу. Он лезет. Я посуду мыл? Мыл. Зачем он на пол кинул?
Две стойки с чистыми металлическими мисками были перевернуты.
Миски валялись на полу в грязной, безостановочно месимой сапогами солдат, воде.
– Эльмурзаев, ты перевернул?
– Посуда грязная. Я чего, должен из такой грязной тарелки есть? – и он провел пальцем по дну миски. – Чурка.
– Сам чурка.
– Я? – Эльмурзаев готов был зарезать возражавшего ему узбека.
– Всем стоять. Эльмурзаев и Арсанов, проверить, сколько начистили картошки на завтрак. И мне два бочка отдельно. "Дискотека" – перемыть посуду все равно надо. НАДО!! Она на полу в грязи лежит. И сделайте это так, чтобы я мог, увидев в каждой тарелке свое отражение, утром побриться. Раньше сделаете, раньше спать уйдете.
Спустившись вниз, я позвал повара.
– Тигран-джан, у меня полбачка свежих, чищеных грибов есть.
Солдаты картошки начистили. Поджаришь нам? Ты в доле.
– А чего не поджарить, дорогой? Конечно, поджарим.
Половину бачка на отделение я отправил в роту, чтобы ребята, которые смотрели футбол, могли порадоваться жизни. Полный бачок
Магомедов отнес в караулку. Да и себя мы не обделили. Жареная картошка с грибами, да еще полный чайник компота – что еще нужно от жизни "почти дедушке советской армии".
Когда я вернулся с нарядом в казарму и разогнал уставших после трудового вечера солдат по койкам, футбол уже закончился. Спать никто из сержантов идти не собирался. После матча советское телевидение решило показать нашумевший американский фильм про последствия атомной войны. Фильм показывали явно из-за улучшающихся взаимоотношений между Америкой и СССР, так сказать, в условиях гласности и зарождающейся демократии.
Проблема просмотра фильма заключалась в том, что мы, увлеченные сюжетом, не заметили вошедшего в расположение роты комбата.
Прятаться было поздно, и медленное рассасывание сержантов батальона было пресечено командиром на корню.
– Всем раздолбаем строиться. Рота в наряде. Почему же вас так много? Кленов, ты уже в третьей роте служить начал? Тебя когда из первой перевели? Николаев, а ты чего сюда забрел? В одну шеренгу становись.
Понурив головы, мы построились перед кроватями, где мирно спали солдаты. Комбат широким шагом ходил по взлетке вдоль строя и распинал нас, не понимающих всю ответственность исторического момента.
– В части проверяющих немеренно. Сегодня на плацу разнос был, а вы телевизор по ночам смотрите. Личный состав батальона без присмотра, сержанты шляются непонятно где. Значит так, всем командирам отделения – отбой. Замкомвзводам остаться.
Отпущенные по кроватям мгновенно ретировались. Строй поредел и без приказа сомкнулся.
– Значит так, "замки", – сказал комбат. – Если будет еще хотя бы одно нарушение, то домой пойдете тридцать первого декабря. Всем понятно?
– Спасибо, товарищ майор! – радостно ответил я за всех.
– Ханин, а ты чего тут делаешь?
– Выполняю приказ.
– Точно, ты же замок… но ведь тебе еще год служить.
– Надеюсь, что меньше, а с Вашим обещанием…
– Я тебя в Морфлот отправлю. Ты три года служить будешь. Понял?
Всем отбой.
Не ожидая повторения команды, мы разошлись по ротам и койкам.
Фильм все равно подходил к концу, а впечатлений за день нам хватило.
Встал я только к завтраку. Настроение было самое, что ни на есть хорошее, и я, выйдя из казармы и пройдя вдоль плаца, где маршировали солдаты артиллерийского полка, поднялся на второй этаж столовой и направился к Манукевичу, сидящему за отдельным столом с писарями полка. Макс обещал посодействовать в получении для меня краткосрочного отпуска домой, но все не выходил случай поговорить с земляком с глазу на глаз. Однажды он уже пытался вставить меня в список награжденных этим поощрением, но зоркий глаз начштаба выловил случайно затесавшуюся фамилию, и я оказался вычеркнутым из перечня.
Стол писарей соседствовал с местом, где питалась рота, куда был переведен чеченец, имевший конфликт в нашем подразделении. Чеченец стоял, широко расставив ноги, и смотрел затуманенным, как будто обкуренным взглядом на дежурного по роте, пытавшегося убедить его сесть за стол.
– Сядь за стол, итить твою мать! – не выдержав, ругнулся дневальный.
