– Лучше сейчас, чем потом. – Сержант указал на левую руку Лоуфорда – та держалась на влажно блестящей струне мускула. – Он, может, и выкарабкается, сэр, но руку не спасти.
Из раны торчала раздробленная кость. Рука, неестественно вывернувшись, указывала на город. Харпер перевязывал рану, чтобы остановить сочащуюся кровь. Шарп обогнул Лоуфорда, осторожно ступая по скользкой земле; в темноте не видно было, что там – кровь или лед. Единственный свет шел от горящего полена. Шарп подвел конец палаша к кровавому месиву, Харпер установил клинок на нужное место.
– Сохраните кожу, сэр. Она прирастет.
Это было не труднее, чем зарезать свинью или бычка, но ощущение совсем другое.
Из города доносились треск и вопли.
– Так? – Шарп чувствовал, как Харпер направляет клинок.
– Давайте, сэр. Вниз.
Шарп надавил двумя руками, словно загонял в землю кол. Человеческая плоть упруга, она поддается лишь самому резкому удару – клинок почувствовал сопротивление, и Шарпа замутило. Он приналег. Лоуфорда качнуло в жидкую грязь, помертвелые губы исказились. Наконец рука отделилась от тела, и Шарп, нагнувшись к безжизненным пальцам, снял золотое кольцо. Его надо будет отдать Форресту, а тот уже отправит с полковником в Англию или, не приведи Господь, отошлет родственникам.
Вернулся лейтенант Прайс:
– Идут, сэр.
– Кто?
– Майор, сэр.
– А носилки?
Прайс кивнул. Вид у него был жалкий.
– Он выживет, сэр?
– Какого черта вы спрашиваете об этом меня? – Нехорошо было выплескивать раздражение на Прайса. – И вообще, зачем его сюда понесло?
Прайс беспомощно пожал плечами:
– Сказал, что поищет вас, сэр.
Шарп посмотрел на изувеченного красавца-полковника и чертыхнулся. Лоуфорду незачем было соваться в брешь. Может, то же следовало сказать о Шарпе и Харпере, но высокий стрелок видел разницу. У Лоуфорда есть будущее, надежды, семья, требующая содержания, честолюбивые устремления, не исчерпывающиеся военными успехами, – и все пойдет прахом ради одного безумного мига, который должен был что-то доказать. У Шарпа и Харпера нет ни такого будущего, ни таких надежд; нет ничего, кроме сознания, что они солдаты и нужны лишь потому, что могут сражаться. Оба мы, думал Шарп, солдаты удачи, наша ставка – жизнь. Он взглянул на полковника. Какая тяжелая потеря!
Шарп прислушался к идущему из города гулу, к звукам победы и грабежа. Возможно, когда-то давно, когда мир был свободнее и меч открывал дорогу в любое будущее, у солдата удачи была надежда. Иное дело теперь. Все меняется с ошеломляющей быстротой – три года назад, когда армия разбила французов под Вимейру, она была маленькой – теплая компания, да и только; генерал мог за одно утро объехать войска, успевал познакомиться с солдатами, запомнить их. Шарп знал большинство офицеров в лицо, если не по именам, а они зазывали его к своим бивачным кострам. Иное дело теперь: есть генералы такие и сякие, дивизионные и бригадные, начальники военной полиции и старшие капелланы. Армия так выросла, что не может сделать дневной переход по одной дороге. Веллингтон поневоле сделался недоступен. В войсках появились бюрократы, защитники папок с документами, и вскоре человек будет значить меньше, чем лист бумаги, вроде того забытого рапорта в Уайтхолле.
– Шарп!
Майор Форрест, размахивая руками, бежал по каменной осыпи. С ним было несколько солдат, двое несли дверь – носилки для Лоуфорда.
– Что случилось?
Шарп указал на развороченные камни:
– Заминированный подкоп, сэр. Полковника задело взрывом.
Форрест покачал головой:
– О господи! Что же нам делать?
Вопрос никого не удивил – майор был человек добрый, но нерешительный.
Капитан Лерой, американец, сохранивший верность британской короне, наклонился, чтобы прикурить тонкую черную сигару от тлеющего бревна.
– В городе должен быть госпиталь.
Форрест кивнул:
– В город. – Он в ужасе уставился на полковника. – Боже мой! У него нет руки!
– Да, сэр.
– Он выживет?
Шарп пожал плечами:
– Бог его знает, сэр.
Внезапно стало холодно, очень холодно; ветер задул в брешь, пронизывая солдат, которые закатывали на самодельные носилки полковника, благо все еще не очнувшегося. Шарп вытер обрывком Лоуфордова плаща палаш, сунул его в ножны и поднял воротник шинели.
Не такое вступление в Сьюдад-Родриго он воображал. Одно дело – прорываться в крепость, в победном воодушевлении преодолевать последние препятствия, и совсем другое – медленным траурным шагом следовать за Лоуфордом. Торжество улетучилось. Неизбежно пришли другие мысли, как ни стыдился их Шарп.
