Он обрушился на заднего, обхватив сзади за шею, второй рукой хапнув рогатину. Конник потерял равновесие. Лошадь захрапела, попятилась. Оба мужчины свалились на землю, Томас снизу, юнец сверху. Конь дёрнулся и поволок застрявшего ногой в стремени седока прочь. Томас пружинисто вскочил и наконечником трофейного копья плашмя ударил что есть силы второго всадника по макушке. Рогатина у того выпала, и он обмяк в седле. Томас повернулся к последнему, судорожно лапающему рукоять меча. Кин вцепился в его предплечье, повиснув всем телом. Конь юнца гарцевал, собаки, считая происходящее весёлой игрой, прыгали вокруг. Томас, развернув рогатину, врезал всаднику под рёбра. Сопляк задохнулся от боли, и Кин, сдёрнув его с седла, шарахнул ему между глаз коленом. Юнец потерял сознание. Первый тем временем успел выпутаться из стремени и начал подниматься, когда Томас жёстким пинком в горло опрокинул его на спину. Оставшийся в седле, припав к лошадиной шее, открывал и закрывал рот, как вытащенная на берег рыба.
- Лови коней! – приказал ирландцу Томас.
Он перескочил через канаву, перерезал бечеву, не дававшую рассыпаться ореховым кольям, и, выдернув её, бросил Кину:
- Свяжем гадёнышей, подберёшь себе одёжку по вкусу.
Прыжком вернувшись на опушку, Томас спихнул с лошади хватающего ртом воздух купеческого отпрыска и сильным ударом вышиб из него сознание.
- Бархат, да? – Кин щупал ткань дублета одного из лежащих, - Всегда хотел в бархате щеголять.
Томас содрал со всех троих сапоги, нашёл подходящую по размеру пару. Разделил с Кином кусок сыра, краюху хлеба и флягу вина, обнаруженные в седельной суме. Жуя, осведомился:
- С лошадями ты обходиться умеешь?
- Что за вопрос? – оскорбился тот, - Я же ирландец, а мы рождаемся на лошадиной спине!
- Отлично. Помоги мне связать этих олухов, только сначала обдерём с них шмотьё.
Раздев пленников, Томас скинул свою влажную одежду, натянул хранящие тепло прежних хозяев рубаху, штаны и куртку, узковатые для его мощной мускулатуры лучника, зато сухие. Опоясался мечом.
- Убили нищего, храбрецы? – спросил он, подойдя к получившему под рёбра обратным концом копья.
Тот высокомерно молчал, и Томас жёстко пнул его в лицо:
- Будешь немого разыгрывать, отрежу тебе всё, что ниже пояса. Соловьём запоёшь. Вы убили попрошайку?
- Он всё равно больной был. – угрюмо буркнул юнец.
- А, так вы просто совершили акт христианского милосердия? – нехорошо оскалился Томас.
Нагнувшись, он кольнул купчика ножом между ног. Злость на физиономии юнца мгновенно сменилась ужасом.
- Вы кто, ребятки?
Перепуганный молодчик забормотал:
- Питу, моё имя Питу! Мой отец городской консул, он заплатит за меня любой выкуп!
- Питу – большая шишка в Монпелье, - подтвердил Кин, - Виноторговец, а живёт, как сеньор. Ест с золота, говорят.
- Я его единственный сын. – лепетал Питу-младший, - Он заплатит.
- Заплатит, а как же. – согласился Томас, перерезая его путы, и кивнул на свою влажную одежду, - Облачайся.
Когда тот повиновался, лучник вновь стянул запястья юнцу, которому, как теперь видел Томас, едва ли исполнилось восемнадцать.
- С нами поедешь. Надеешься вновь узреть родной Монпелье, молись, чтобы с моими двумя латниками и слугой ничего не случилось.
- Ничего, клянусь! – пылко заверил его Питу.
Двум его очухавшимся товарищам Томас сказал:
- Передайте старшему Питу, что его сын вернётся, когда мои захваченные в Монпелье люди доберутся в Кастильон д’Арбезон. Если у них не будет хотя бы гвоздя в подошве, не говоря о лошадях или оружии, его сынишка вернётся без глаз.
Питу при этоих словах задрожал и, сложившись пополам, принялся блевать. Томас ухмыльнулся:
- Кроме того, с моими парнями пусть пришлёт рукавицу, шитую на правую руку рослого мужчины, полную золотых генуэзских дукатов, и будем квиты. Ясно?
Они закивали. Томас отрегулировал под себя ремни стремян серого жеребца и вскочил в седло. Он получил, что хотел: чудо, коня, оружие и надежду.
- Собак с собой возьмём. – поставил командира в известность Кин, забираясь на пегого мерина и подбирая поводья третьей лошади, на которой сидел Питу.
- Возьмём?
- Они мне по душе, да и я им. Куда едем?
- Меня здесь рядом бойцы дожидаются, так что на север.
И они поехали на север.
На душе у Роланда де Веррека скребли кошки. Казалось бы, с чего? Он пленил жену и сына Хуктона, на коих тот, вне сомнения, будет рад обменять неверную Бертилью Лабрюиллад, а ни радости, ни триумфа Роланд не ощущал. Не был он уверен в том, что захват женщины и ребёнка оправдан с точки зрения идеалов рыцарства, как бы ни убеждали его в обратном шестеро приданных ему в помощь вассалов графа Лабрюиллада.
- Мы же не причиняем им вреда – говорил старший, Жак Солье, - Просто подержим и отпустим.
