— И кто же была амазонка в том случае с Биллом?
— Одна девица, некая Мулине.
— Роза?
— Она самая. Одна из шахтерок, по-своему привлекательная, какими бывают проститутки. Относительно недавно появилась в Уигане. — Казалось, Мун растерялся. — А вы ее откуда знаете?
— Она была в списке лиц, видевших Мэйпоула последними, который вы передали Леверетту.
— Да, верно. Мне всегда не нравилось, что преподобный Мэйпоул тратит на нее время. Я его не раз предупреждал, что не следует слишком уж близко сходиться с шахтерами и позволять им опускать себя до их уровня.
— А что это за уровень?
— Они ребята неплохие, но примитивные. Я вам точно говорю, сэр. — Мун переключил внимание на щеку Блэара. — Знаете, чем шахтеры пользуются, чтобы прочистить рану? Угольной пылью. И в итоге оказываются татуированными, как дикари. Вы бы разве хотели так выглядеть?
Из полицейского участка в гостиницу Блэар пошел пешком, тем самым давая Леверетту время доставить сообщение о его увольнении.
Ночной дежурный порылся в ящичках для корреспонденции:
— Извините, сэр, для вас ничего нет.
— Должно быть. — Блэару никак не верилось, что после доклада Леверетта или жалобы Шарлотты Хэнни епископ не сделает ему хотя бы выговора. — Посмотрите еще.
Клерк нырнул под стойку.
— Вот здесь что-то есть, сэр. — Он извлек увесистый бесформенный сверток, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. На обертке толстым карандашом было написано: «Для господина Блэара. От друга».
— Вы знаете, кто это принес?
— Нет, когда я заступил на дежурство, сверток уже лежал здесь. Наверное, чей-то подарок. Там вроде бы два предмета.
Клерк помедлил, явно ожидая, что Блэар сразу же откроет сверток. Но тот отнес посылку к себе в номер, положил ее на стол в гостиной, зажег лампы, приготовил и выпил порцию джина с хинином. Потом сказал себе, что сделал для святоподобного Джона Мэйпоула все, что мог, по крайней мере, не меньше, чем полиция. Завтра в Ливерпуле он возьмет билет хоть в третий класс, хоть наймется последним матросом, лишь бы только уехать отсюда. А через год эти три проведенные в Уигане дня будут вспоминаться ему как мимолетный сон.
Подкрепившись еще одним стаканом джина, Блэар развязал веревки и развернул сверток, внутри которого оказалась пара ботинок. Впрочем, это были не ботинки, а клоги, с верхом из прочной толстой кожи, прибитым медными гвоздями к массивным ясеневым подошвам, обитым снизу по краям гвоздями для ковки лошадей. На каждом из клогов был прострочен трилистник[30], мысок каждого был дополнительно усеян медными нашлепками. Клоги были те самые, что достались Биллу Джейксону от ирландца.
Из чистого любопытства Блэар уселся и стащил сапоги. Потом сунул ноги в клоги, застегнул застежки и встал. Поскольку дерево не гнется, ноги болтались внутри, пятка при ходьбе отрывалась от подошвы. Блэар сделал несколько шагов; стук деревянных подметок об пол напоминал грохот катящихся в кегельбане шаров. Но клоги были ему впору.
Когда Блэар появился во дворе шахты Хэнни, шахтеры дневной смены находились уже внизу, однако Бэтти, смотритель работ, перед приходом Блэара как раз поднялся в клети наверх, чтобы проследить за спуском в шахту пони, кобылки с молочно-белыми гривой и хвостом. Глаза лошадки закрывали шоры, на ней была упряжь с двумя подпругами необычайной длины. Пока Бэтти закреплял в полу клети крюк с цепью, конюх при помощи пучка сена подманил пони почти к краю платформы.
Тут смотритель заметил Блэара:
— Хотите снова спуститься в шахту? Надеюсь, на этот раз нам не придется ползать на карачках, а?
— Нет. — Блэар сбросил с плеча на землю свой саквояж.
Бэтти прикрепил наконец цепь к крюку и отступил назад. Он был весь покрыт мелкой угольной пылью. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он всмотрелся в лицо Блэара:
— Вы что, ползали по ежевике?
Ну, если человека можно считать ежевикой.
— А мистер Леверетт с вами? Что-то я не вижу его коляски.
— Нет, я один пришел, пешком.
— И сами всю дорогу тащили этот сундук? Вы что, все еще ищете преподобного Мэйпоула?
— Все еще, — ответил Блэар, хотя перед уходом из гостиницы оставил на стойке у администратора записку с указанием, куда направляется, и теперь искренне надеялся, что на шахтном дворе вот-вот объявится Леверетт со словами, что епископ увольняет его. — А Мэйпоул часто сюда приходил?
— Часто. Он пользовался любой возможностью, чтобы прочесть молитву и проводил отличные параллели с Библией, с теми местами, где говорится о работниках на виноградниках, о тех, кто трудится в рудниках и тому подобном. Мне сейчас даже немного не по себе.
— Почему?
— Я его отругал, сказал, что шахтный двор не церковь. Нельзя молиться среди движущихся поездов и вагонеток. Если как близкий к семье Хэнни человек он хочет посмотреть шахту, то пожалуйста. Но священнику тут не место. Это было за неделю до взрыва. Пожалуй, мне тогда лучше было бы промолчать.
