Внутренние ставни на окнах были закрыты. Жанна беспомощно заморгала: женщина, которой она так восхищалась, дивная всадница с улицы Монтань-Сент-Женевьев лежала перед ней на смертном одре, освещенном четырьмя высокими свечами. Тело ее было уже убрано для похорон: Агнессе Сорель предстояло войти в Царство Небесное в голубом шелковом платье, с серебряными четками в руках. Курильница распространяла в комнате запах благовоний, приглушенно звучали молитвы собравшихся у одра покойной коленопреклоненных женщин. Служанка подала Жанне сосуд со святой водой и кропило, и Жанна окропила тело Агнессы. Когда глаза девушки привыкли к полумраку, Жанна смогла разглядеть ее лицо. Его было не узнать! Женщина казалась лет на двадцать старше, чем при жизни. В придачу лицо округлилось из-за ленточки, поддерживавшей подбородок. Жанна была поражена.
В какие-то пять дней воплощение красоты, могущества и славы превратилось в исхудавшие увядшие останки, покоящиеся меж четырех свечей. Жанна вспомнила своих родителей; раньше она полагала, что сильные мира сего непременно доживают до старости.
Кроме матери, только эта лежащая перед ней женщина была к ней неистощимо добра.
Жанна не смогла сдержать слез.
Бартелеми взял ее за руку, вывел на лестницу и проводил в левое крыло замка, где помещались его покои. Прямо под ними располагались комнаты кормилицы, четырех дочерей Агнессы Сорель и самого короля. Приличия требовали, чтобы Жанна и Бартелеми разместились отдельно друг от друга. К тому же в замке находился священник. Жанна изумленно оглядела отведенную ей комнату — ее парижское жилище вошло бы сюда целиком без труда. В огромном очаге пылал огонь. В жизни своей не видала она такого балдахина, такой обивки кровати. Бартелеми объяснил Жанне, что на ночь надо задергивать шторы, дабы уберечься от сквозняков. Слуги принесли их сундуки, и Бартелеми дал им денег, чтобы расплатиться с владельцем повозки. Оставшись одни, Жанна и Бартелеми, не говоря ни слова, посмотрели друг на друга.
— Итак, мы поженимся в Париже, — сказал, помолчав, Бартелеми.
— Но что же случилось? — спросила Жанна. — Она была так молода…
— Готов поспорить, что пойдут разговоры об отравлении. Так или иначе, но позже мы все узнаем наверняка.
— Надолго ли мы здесь останемся?
— До похорон, не меньше.
Они думали о свадебной процессии, а придется идти в похоронной! Жанна не решалась спросить, на какой день назначено погребение. Бартелеми понял ее без слов.
— Это будет самое позднее через два-три дня. Как бы то ни было, а место свое я потерял. Замок отойдет дочерям Агнессы, а часть людей уволят или переведут в Париж.
Бартелеми казался озабоченным. Жанна открыла сундук и вынула оттуда зеркальце Исаака, флакон душистой воды и платье, которое она сшила себе к поездке. Свадебному платью и украшениям суждено было так и лежать в сундуке. Она посмотрела на Бартелеми:
— Где здесь чулан?
— Здесь их два, в каждом конце коридора. Горшок выносят в колодец внизу.
Справив нужду, Жанна освежила себе лицо водой из стоявшего на столике кувшина. Потом она причесалась и сменила платье.
— Что это за зеркальце? — спросил Бартелеми.
— Подарок одного кавалера, — ответила Жанна рассеянно.
— Пылкого поклонника, без сомнения.
— Да, он пылал страстью. Я — нет.
— Но ты сдалась?
Жанна рассмеялась:
— Не представилось случая. Он понял, что я не юноша.
— Тогда надо было вернуть зеркало, — сказал Бартелеми с улыбкой.
— Не мне же отвечать за недоразумение!
Бартелеми насмешливо посмотрел на нее и принялся мыться, разбрызгивая, как всегда, воду по всей комнате.
Она солгала еще раз. Да, это входит в привычку. Впрочем, всяческие объяснения казались ей немного иной, но все-таки тоже ложью. Как описать события, в которых она и сама толком не разобралась? Как объяснить, что какой-то ярмарочный торговец за несколько часов подарил ей ее образ и тело? Что в ней до сих пор живет память об этом необычайно нежном человеке?
Они спустились в большую залу, где слуги укладывали на козлы столешницу. Покрыли ее узорчатой скатертью, расставили посуду и светильники. За ужином их было шестеро: король, два его спутника, управляющий замком и жених с невестой. Карл объяснил им, что кормилица ужинает с детьми.
— Жанна, — сказал король, — поскольку вы здесь единственная женщина, садитесь слева от меня. Отец Эстрад сядет справа. А вы, господа, садитесь кто где желает. Будем считать, что у нас семейный ужин.
Священник прочел молитву, после чего подали суп с салатом и свиным салом. Двое слуг разлили вино. Тот, кто обычно пробовал из кубка короля, чуть пригубил и поставил кубок перед своим господином.
— Это бургундское, — сказал король, поднимая кубок. — Выпьем за то, чтобы нам поскорей собирать виноград в этом герцогстве.
Смеяться было бы невежливо, и гости только заулыбались, вспоминая о том, что король давно положил глаз на эти мятежные края.
— Помянем и душу Агнессы, которая, без сомнения, тоже поднимает кубок в раю.
Отец Эстрад состроил смешную гримасу, но все-таки пригубил из своего кубка.
— А еще выпьем за будущих супругов, Бартелеми де Бовуа и Жанну Пэрриш.
