Роза Марена полностью

Снова сверкнула молния, прокатился гром. Опять налетел порыв ветра, и Рози услышала, как на кухне по полу шуршат разбросанные страницы. Подол ее ночной рубашки бился на ветру и лип к ногам, когда она встала и медленно пошла к картине, которая теперь занимала все пространство от пола до потолка. Ветер взъерошил ей волосы, и она почувствовала свежий запах дождя.

Значит, скоро начнется, подумала она. И я промокну. Да, пожалуй, мы все промокнем.

РОЗИ, О ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ? – завопила ее здравомыслящая половина, миссис Сама Рассудительность. О ЧЕМ, БОГА РАДИ, ТЫ ДУМАЕШЬ…

Рози заглушила этот истерический голос – сейчас ей казалось, что она наслушалась его на всю оставшуюся жизнь – и остановилась перед стеной, которая уже не была стеной. Прямо перед ней, не дальше чем в пяти футах, стояла женщина со светлыми волосами, одетая в мареновый хитон. Она стояла в той же самой позе, как и на картине, но теперь Рози видела, как поднятая рука чуть-чуть движется, а левая грудь поднимается и опадает в такт дыханию.

Рози сделала глубокий вдох и шагнула в картину.

На той стороне было холодно – холоднее по крайней мере градусов на десять. Высокая трава щекотала ей ноги. На секунду Рози почудилось, что она слышит, как вдалеке – очень тихо – плачет ребенок, но потом плач затих. Она оглянулась, но комната за спиной исчезла. В том месте, где Рози вошла в этот мир, стояло старое и узловатое оливковое дерево. Его раскидистые ветки загораживали обзор. Под деревом был мольберт, рядом с ним – табурет. На табурете – открытый ящик с кистями и красками.

Холст, натянутый на мольберт, в точности совпадал по размерам с картиной, которую Рози купила в ломбарде «Город свободы». На картине была нарисовала ее комната на Трентон-стрит – именно под таким углом, под которым она была бы видна со стены, куда Рози повесила Розу Марену. Там была женщина, на картине. Явно сама Рози. Она стояла в центре комнаты, лицом к входной двери и спиной к зрителям. Ее поза слегка отличалась от позы женщины на холме – например, ее руки не были подняты над головой. И все же сходство было заметным, и это до смерти перепугало Рози. Кроме того, на картине была еще одна пугающая деталь: женщина на полотне была одета в синие брюки и розовую безрукавку. Именно эти брюки и именно эту безрукавку Рози собиралась надеть в субботу, на свидание с Биллом. У нее промелькнула дикая мысль: Мне нужно будет надеть что-то другое. Как будто сейчас от этого что-то изменится – если она потом оденется по-другому.

Что-то теплое и влажное ткнулось ей в руку, и Рози вскрикнула от неожиданности. Она обернулась и увидела пони, который смотрел на нее своими большими черными глазами. Смотрел, словно извинялся за то, что ее напугал. Над головой прогрохотал гром.

Рядом с нарядной повозкой, в которую был запряжен пони, стояла женщина в многослойном красном платье. Оно было длинным, почти до пола, но при этом совсем-совсем тонким, почти прозрачным; сквозь слои ткани проглядывала смуглая кожа цвета кофе со сливками. Сверкнула молния, и Рози увидела то, что она впервые заметила на картине в тот вечер, когда Билл пригласил ее поужинать в «Просто и вкусно»: тень от повозки на траве и тень женщины, как бы вырастающую из нее.

– Да не бойся ты, что ты как маленькая, – сказала женщина в красном платье. – Уж Радамантуса точно не надо бояться. Он не кусается. Разве что травку и клевер кусает, да. Он тебя просто понюхал, и всё.

Рози с облегчением вздохнула, потому что она поняла, что это была та самая женщина, которую Норман всегда называл (удрученным и даже обиженным тоном)«эта поганая шлюха». Венди Ярроу. Но Венди Ярроу была мертва, и, значит, это был сон. Что и требовалось доказать. Не важно, насколько все это казалось реальным. Не важно, насколько реальными были детали (например, на руке – там, где пони коснулся ее своей мордой, – осталось ощущение прикосновения чего-то мокрого), все равно это был сон.

Конечно, сон, сказала она себе. Наяву люди не входят в картины, Рози.

Но эта разумная мысль почему-то звучала неубедительно. Но женщина рядом с повозкой была давно умершей Венди Ярроу, и это все-таки убедило Рози, что она спит и видит сон.

Вновь налетел порыв ветра, и Рози снова услышала плач ребенка. Теперь Рози заметила кое-что еще, чего не замечала раньше: на сиденье повозки стояла большая корзина, сплетенная из тростника. Ее ручка была украшена шелковыми лентами, по углам красовались банты из таких же лент. С одной стороны свисал край розового вязаного одеяла.

– Рози.

Голос был низкий, с приятной хрипотцой. И все же было в нем что-то не то. По спине Рози побежал холодок. Голос звучал как-то странно. И Рози еще подумала, что эту странность могла бы заметить только женщина – мужчина при звуках такого голоса думал бы только о сексе, забыв обо всем остальном. Но что-то с голосом было не так. Что-то очень не так.