– В один прекрасный день женщины откажутся носить корсеты, – объявила Элизабет, морщась: Колетт затягивала шнуровку.
– Не думаю, миледи. Это станет концом цивилизации – той, что мы знаем. Теперь сделайте глубокий вдох, а потом выдохните, пожалуйста, – велела Колетт.
– Не понимаю, – сказала Элизабет, чуть не задохнувшись, – почему отказ носить корсеты должен будет означать конец цивилизации.
– Но это же мода, миледи! Что со всеми нами будет без моды?
«Действительно, что станет с миром без молы?» – с мрачным юмором думала Элизабет, пока ее застегивали, зашнуровывали и затягивали так, что она удивлялась, как еще не умерла. Когда Колетт закончила туалет своей госпожи, та едва могла дышать и двигаться.
– Матушка говорит, что по платью можно судить о том месте, которое женщина занимает в обществе.
– Ваша матушка – мудрая женщина. Вам следовало бы чаще прислушиваться к ее словам. – Колетт не смогла удержаться, чтобы не добавить: – Нам надо отводить плечи назад и стоять прямо, миледи. Для нас осанка чрезвычайно важна, не так ли?
Элизабет была счастлива тем, что ответа на эту фразу не требовалось. Ей с детства внушали, как важно иметь правильную осанку. Сначала мать и няня. Потом – Каролина и Колетт. Лично ее эта тема никогда не интересовала – ни капельки. Вот если бы им хотелось поговорить об обычае древних египтян поклоняться священным быкам Аписа и мумифицировать их… Этот предмет разговора она сочла бы захватывающе интересным!
– Сегодня я буду во всем коричневом, – решила она, стоя перед шкафом.
– Вам больше всего идет зеленое, – заметила Колетт. – Это подходит к вашим глазам.
Элизабет вздохнула и сдалась без спора:
– Пусть будет зеленое.
Колетт Дюве извлекла платье из шкафа и начала над ним хлопотать, расправляя юбку и ворча на своем родном языке, что по складкам надо было бы пройтись утюгом, но на это, как всегда, нет времени – они с утра до вечера бегают с места на место… Потом она, продолжая возиться с платьем, тихо проговорила, приглашая Элизабет посплетничать:
– Вы обратили внимание, какое красивое платье из муарового шелка было на миссис Уинтерз вчера, когда мы ездили смотреть мечети?
Элизабет наморщила носик:
– Кажется, оно было розовое.
Ее служанка покачала головой и возразила, очень по-французски пощелкав языком:
– Нет-нет, миледи. Не просто розовое, а цвета чайных роз, таких, как растут в саду Стенхоуп-Холла. Туалет идеально подчеркивал цвет лица и волос этой дамы. Даже чулки у нее были из прозрачнейшего розового шелка!
– Откуда ты это знаешь?
Колетт набросила зеленое платье Элизабет на голову и ответила:
– Был такой момент, когда лорд Джонатан помогал мадам Уинтерз сесть в карету: на секунду из-под юбок показалась ее лодыжка.
Элизабет задумчиво сказала:
– Кажется, все считают, что Амелия Уинтерз элегантна.
– О да! Вы могли бы кое-чему у нее поучиться, – заметила Колетт с лучшими намерениями.
– Как ты думаешь, мужчины находят ее красивой? – спросила Элизабет, не поднимая головы.
Она не видела, каким удивленным взглядом окинула ее Колетт.
– A, mon petit chou[3], я уверена, что лорд Джонатан находит прекрасной вас!
Элизабет подняла глаза и увидела в зеркале улыбающуюся ей подругу.
– Неужели я настолько понятна?
– Понятны? О нет. Вы всегда были таинственной: интересовались только пыльными, скучными старыми книгами. А огромные ваши глаза говорят так много – и ничего не выдают! – Колетт кончила застегивать корсаж зеленого платья и на секунду отступила, чтобы оценить свою работу. – Я говорила о лОрде Джонатане. Я заметила, как он на вас смотрит.
Элизабет широко раскрыла глаза.
– И как же Джек… лорд Джонатан… на меня смотрит?
Служанка сдержанно улыбнулась:
– Как будто вы – клубничное пирожное, которое он хотел бы съесть в один присест!
Элизабет густо покраснела. Французы так спокойно говорят о подобных вещах! Наверное, ей никогда к этому не привыкнуть. И тем не менее она спросила:
– Правда?
Весело рассмеявшись, Колетт Дюве уверила ее:
– Ma foi, c'est vrai[4]! Истинная правда.
Элизабет провела кончиком языка по нижней губе и высказала вслух те сомнения, которые не давали ей покоя:
– Я не вполне уверена в том, что лорд Джонатан – настоящий джентльмен.
Колетт успокаивающе похлопала ее по плечу:
– Самое главное, cherie[5], это то, что он – настоящий мужчина!
– О, невозможно в этом усомниться! – воскликнула Элизабет.
На секунду лицо француженки озарилось улыбкой, но Элизабет этого не заметила.
– Если вы изволите сесть, я начну укладывать вам волосы.
Колетт взяла с туалетного столика щетку с серебряной ручкой и принялась расчесывать густые каштановые пряди, которые ниспадали почти до самой талии ее госпожи.
– Они великолепны! – объявила Колетт, как она делала каждое утро: это было частью их ритуала.
– Волосы и есть волосы, – вздохнула Элизабет, хотя она понимала, что это не совсем так. Большинство модных дам вынуждены были помогать природе, не одарившей их густыми волосами. В собственные волосы они вплетали сложные шиньоны и косы. Ей повезло: ее волосы всегда были густыми и мягкими как шелк.
Колетт сказала ей примерно то же самое:
