— Ищут ли тебя? Шериф со всеми своими людьми, твой кузен и половина твоих работников весь город перевернули вверх дном. Не осталось ни одного дома, куда бы они не зашли, ни одного сарая, который бы не обыскали. Здесь они были вчера под вечер. Алан Хербард с тремя солдатами из гарнизона. Мы открыли им все двери и показали тюки с шерстью, и они ушли, удовлетворившись этим. Почему ты не закричала, если хотела избавиться от меня?
— Они были здесь? — Джудит оцепенела, будто пораженная, от такого взрыва злобы. Но то была последняя вспышка, самое плохое Вивиан уже произнес, больше он ничего не мог ни сказать, ни сделать. — Я не слышала! — с горькой покорностью сказала молодая женщина.
— Ну конечно. — Он произнес эти слова совсем тихо, его порыв иссяк. — Они не очень ковырялись. Про эту комнату забыли, а тюки заглушают всякие звуки. Они даже не поинтересовались, что тут. Сегодня утром опять приходили, но ключей уже не просили. Они нашли лодку. Да, ты не могла их услышать. А если бы услышала, ты бы закричала, стала бы звать на помощь?
Вопрос был бессмысленным, и Джудит ничего не ответила, но это заставило ее задуматься. Хотела ли она, чтобы люди услышали ее крики о помощи и вытащили ее из этой тесной тюрьмы, покрытую пылью, грязную, опозоренную, жалкую? Может, лучше промолчать и самой найти способ выбраться из этого отвратительного положения? Ведь если сказать правду, когда прошло первое потрясение, Джудит не испытывала страха перед Вивианом, рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, и теперь ей больше всего хотелось, чтобы он нашел какой-нибудь способ скрыть все, что произошло, и тем самым позволить ей сохранить достоинство и доброе имя. В конце концов ему придется отпустить ее. Из них двоих она была сильнее.
Вивиан протянул руку и уцепился за подол юбки Джудит. Он поднял к ней лицо, и, освещенное желтоватым пламенем тоненького фитилька, оно показалось Джудит таким слабым, юным, как у провинившегося мальчишки, умоляющего о смягчении наказания, не желающего покорно принять порку — расплату за дурной поступок. Лоб, которым Вивиан прислонялся к стене, был весь в пыли, а когда он тыльной стороной руки вытирал пот или слезы или и то и другое вместе, он размазал грязь и по щекам. В красивых светлых волосах запуталась паутина. Большие карие глаза, ставшие еще больше от тревоги, уставились на Джудит с отчаянной мольбой. Когда фитиль лампадки вспыхивал, в глазах Вивиана поблескивали золотистые искорки.
— Джудит, Джудит, прости меня! Я ведь мог хуже обойтись с тобой… мог бы взять тебя силой…
Она презрительно покачала головой:
— Нет, не мог. У тебя не хватило бы смелости. Ты слишком осторожен, а может быть, и порядочен, а может, и то и другое! Да если бы и хватило, это ничего бы не изменило, — произнесла она решительно и отвернулась, чтобы не видеть отчаяния и безутешного горя на этом юном лице. Ее кольнуло воспоминание о брате Эльюрике, страдавшем молча, без надежд и мольбы. — А теперь мы оба тут, я и ты, и ты понимаешь не хуже меня, что этому надо положить конец. Другого выхода нет — тебе придется отпустить меня.
— И ты погубишь меня! — прошептал Вивиан, обхватив свою золотоволосую голову руками.
— Я не желаю тебе зла, — устало сказала Джудит. — Все это натворил ты, не я.
— Знаю, знаю! Видит бог, как бы я хотел вернуть все на место! Джудит, помоги, помоги мне!
Вот к чему все свелось: унылое признание того, что он проиграл, что теперь не она, а он ее пленник, что он зависит от нее, просит вызволить его из ловушки, в которую попал по собственной вине. Вивиан положил голову женщине на колени и затрясся, словно от озноба. А она была так утомлена и так растеряна, что покорно подняла руку, положила ему на голову и стала гладить, успокаивая. Вдруг снаружи из-за спины Джудит донесся какой-то шум, словно что-то обломилось и упало на землю. Оба они замерли в ужасе. Шум был не слишком громкий, такой издает тяжелый предмет, с глухим стуком падающий в траву. Вивиан, дрожа, вскочил на ноги:
— Господи боже, что это?
Они затаили дыхание и прислушались. На мгновение воцарилась тишина. Потом оттуда, где на берегу реки стояла сукновальня, донесся громкий лай сидящего на цепи мастиффа. Через несколько минут лай зазвучал глуше, целеустремленнее — пес, спущенный с цепи, бросился в погоню.
Бертред самонадеянно доверился старым подгнившим стенам дома, а их очень давно не подновляли. Брус, на который он взобрался, был прибит длинными гвоздями, их торчащие концы проржавели от непогоды, и дерево вокруг них сгнило. Когда молодой человек сделал шаг, чтобы удобнее было приложить жадное ухо к щели между ставнями, конец бруса расщепился и оторвался, обдирая доски стены, а за ним полетел на землю и Бертред. Не очень страшное падение, и оно вызвало не очень сильный шум, но этого хватило, чтобы в ночной тишине его услышали на сукновальне.
Оказавшись на земле, Бертред тут же вскочил на ноги и на какой-то момент прислонился к стене, чтобы после столь неожиданного падения перевести дух и унять дрожь в ногах. В следующую минуту он услышал лай мастиффа.
