До магического рождения оставалось три месяца и четыре дня. Всё чаще Марина думала, что делать с Полосаткой.
— Кс-кс! — тихо позвала она, как только убедилась, что дверь комнаты, которую девочка закрывала на защёлку, не поддаётся.
С приглушённым мурчанием, хромая на плохо сросшуюся заднюю лапу, из приоткрытого шкафа к ней затрусила полосатая серая кошечка. Шерсть её была болезненно пожухлой, а глаза как у куклы — тупые и стеклянные. Жизни в них не угадывалось, только механическое передвижение кошачьего тельца говорило, что что-то в нём теплится. Расставаться не хотелось, слишком Марина привыкла к воскрешённой кошке, послушно выполнявшей её волю и верно находившейся рядом. Отец иногда ловил отголоски некромагии, Марина замечала, как он хмуро будто принюхивался к воздуху, но каждый раз мужчина сурово смотрел на девушку и, кажется, списывал всё на её медиумизм.
Марина жадно хватала любую возможность отточить мастерство в магии смерти. Время истекало, секунды соскальзывали с подушечек пальцев, мелькали на периферии взгляда. Хотелось оттолкнуть каждый день, продлить его, но никакая магия в руках Марины не справилась бы. Она с головой погрузилась в изучение всего, до чего могла дотянуться. Всего одно заклинание связи с загробным миром позволило запустить нескончаемый поток информации. Чем больше она погружалась в знания, тем больше открывалось нюансов. Времени не хватало всё ощутимее, а она словно задыхалась.
Девушка крала минуты у еды, прогулок, спорта, у всего, что раньше любила. Всё больше времени она отвоёвывала у сна, из-за чего психика истончалась. Оборона падала, внимание рассеивалось, всё чаще наведывались новые гости.
— Брысь! — на автомате кинула она чему-то, похожему на большую чёрную кошку со смятой мордой.
Полосатка юркнула в шкаф, только кошачий отголосок ада принял обращение за приглашение пообщаться. Марина дрогнула, когда чернота скользнула на стол к записям. Она задела свечу, бумаги вспыхнули. Проглотив ругательства и возмущения, чтобы не привлечь внимание родителей, Марина захлопала ладонями по расползавшемуся огню. Когда боль вторглась в мутное сознание, девушка согнулась в немом крике. Обожжённые ладони пульсировали.
Она бросила разъярённый взгляд на виновника пожара. Границы размылись, в глазах помутнело. Солнечное сплетение как будто пробил камень и стало светло. Слишком светло и громко. Марина открыла глаза и непонимающе огляделась. Полосатка рядом лениво махала хвостом. Комнату заливал солнечный свет. В дверь стучали.
— Марина! — глухо взывал отец.
— Я скоро, — ответила девушка раздражённо.
— Ты проспала ритуал рассвета. Ещё немного — и проспишь обед.
— Да встаю!!
Она резко села и голова закружилась. Девушка сжала её ладонями, пытаясь остановить бешеный хоровод. Так тошнило лишь однажды, когда в четырнадцать она встречала рассвет с другими подростками деревни. Они раздобыли бутылку креплённого вина, но пить решились только двое: она и сын приезжего мага. Тогда Марина очень хорошо усвоила, что бутылки на двоих слишком много.
— Твою же!..
Глаза девушки распахнулись. Игнорируя тошноту и головную боль, едва держа равновесие, она подскочила к столу. И облегчённо выдохнула. Огонь подпалил лишь некоторые листы. Но… как? Не мог же он просто передумать и перестать гореть.
— Что произошло? — спросила Марина Полосатку, будто та могла ответить.
И… взгляд лёг на бумагу в центре. Она была мелко исписана ровным почерком. Её, Марины, ровным и аккуратным почерком. Таким, каким она не писала с тех пор, как решила пожертвовать ради некромантии сном. Было только одно «но». Впрочем, Марине было всё равно, что она не помнит, как писала это. Она нашла то, что искала. Поняла, чего жаждет, куда ведёт путь. Она читала и перечитывала казавшийся таким простым ответ.
— Марина! — снова раздался грозный голос отца. — Сколько ты ещё собралась сидеть в комнате?
— Отстань от меня! — вспылила девушка и осела, поражённая громкостью своего разъяренного голоса.
По ту сторону двери наступила тишина, а спустя секунду послышались удаляющиеся шаги. Когда шаги стихли, Марина прижала лист бумаги к груди, где бешено колотилось сердце. Она наскоро приняла душ, даже в ванной не расставшись с сокровенным знанием: она завернула бумагу в одежду, которую сняла.
Наскоро переодевшись, она вылетела из дома мимо возмущённого отца и ворвалась в дом ведуньи. Она тяжело дышала, голова горела изнутри, измученные бегом лёгкие сопротивлялись каждому вдоху. Ведунья медленно поднялась, откладывая кусочек хлеба, что жевала. Она настороженно смотрела на Марину.
— Я хочу быть жрицей, — благоговейно проговорила та.
— Жрицей… чего? — запнулась ведунья.
— Жрицей в храме магии смерти.
Ведунья села обратно. Жизнь схлынула с её лица.
— Как же далеко ты зашла, девочка моя, — почти беззвучно прошептала вмиг постаревшая женщина.
— Но ты же дала мне эту книгу! — вспыхнула Марина, а тело обдало мерзким жаром.
