— Ага. — Она отвернулась и задвинула монеты куда-то в складки одежды, затем повернулась ко мне лицом, перекрестилась и поклонилась. — Дай Боже тебе, благородный Михаил, крепкого здоровья и долгих лет жизни.
— И тебе, дорогая Ирина, желаю счастливой судьбы, — также перекрестился и склонил голову в ответ.
В это время подошел взволнованный Данко и стал переминаться с ноги на ногу. Видно, что-то хотел сказать.
— Ну говори.
Он склонился ко мне и на ухо прошептал:
— В общем, сир[15], я это…
— Да не мямли, говори.
— Хочу признаться, на исповеди сказал, что поклялся служить князю, который поставил целью своей жизни вернуть Софийский Собор в лоно материнской православной церкви.
— Еще что говорил?
— Ваше имя назвал, сир. Затем все о своей жизни рассказал.
— А грехи батюшка отпустил?
— Да…
— Вот и отлично, ты сделал все как надо.
В это время подошел Антон.
— Слушай, — сказал ему и кивнул на Ирину, — а проводи-ка крестную домой. И еще, я ей предложил отправиться вместе с нами, у нее в жизни возникли некие проблемы. Короче, как крестная крестному, она тебе сама должна рассказать, но ни славянских наречий, ни испанского языка она не знает, так что позже поведаю. Ничего, Ира, — повернулся к ней и сказал по-турецки, — если отправишься с нами, всему научим. Это предложение от чистого сердца, так что не прощаюсь, а говорю до свидания.
— До свидания, благородный Михаил, мы с братиком подумаем. — Она еще раз поклонилась и вместе с Антоном заспешила к выходу.
Мы с Данко пошли следом, но по пути внезапно встретились с тем самым степенным батюшкой, который правил службу и проводил обряд.
— Уже уходите, дети мои? — спросил он, но посмотрел именно на меня, его глубокие, темные глаза были внимательны и настороженны, словно он говорил с человеком, от которого можно было ожидать незнамо чего. — А не хочешь ли и ты исповедью облегчить свою душу?
— Не готов я, отче. Сейчас вы воспримете мои слова как исповедь тронутого умом недоросля. А вот осенью у вас появятся основания мне верить, тогда-то и исповедуюсь. Мало того, буду просить аудиенции у Вселенского Патриарха. А так, да, грешен я, отче, очень.
— Что ж, склони голову. — Я немедленно склонился, а он укрыл меня епитрахилью[16] и прочитал молитву, затем отпустил грехи и перекрестил. — Иди с Богом. Не греши, и пусть поступки твои будут богоугодны.
В прошлой жизни, честно говоря, особо набожным человеком не был, к тайне исповеди относился несколько настороженно, да и во многих священнослужителях видел не слуг Господа, а бизнесменов. Но сейчас-то точно знал, что среди православных служителей еще не успели родиться уроды (в прямом и переносном смысле этого слова), которые торговали бы интересами собственной церкви. Тем более церкви-мученицы, находящейся во враждебном религиозно-политическом окружении и потерявшей свои важнейшие святыни. И не мучила меня никакая шпиономания в стенах этого храма, и не боялся, что буду продан недругу.
Сейчас идеологий типа марксизма, ленинизма, сталинизма, фашизма, шовинизма еще нет. И надеюсь, что уже никогда они не появятся. Сегодня единственно действенная идеология — это религия, и без поддержки того или иного течения, а главное,
Хозяин дворца объявился только в четверг вечером. И то, если бы не обязательный намаз по случаю затмения луны, то кто знает, когда бы султан изволил прекратить свое веселье в перерывах между погонями за очередным стадом джейранов.
Все это время мы просто бездельничали и отдыхали в праздности и роскоши, ежедневно посещали бани и бессовестно пользовались услугами нежных мавританок, приставленных к каждому из нас для услады мажордомом Анри. Правда, часа по три проводили в фехтовальном зале.
Али Фарид-паша был мужчиной лет пятидесяти, немного грузноват, но выглядел крепким и бывалым воином. Когда слуга завел меня в кабинет, шевалье д’Оаро уже был здесь и о чем-то увлеченно рассказывал, а когда увидел меня, резко прервался и представил:
— Идальго Жан де Картенара.
— Ас-саляму алейкум, бейлер-бей, — поклонился ему.
— Ва-алейкум ас-салям. Ты знаешь арабский язык?
— Нет, только тюрк-дили[17].
— Наливай себе вино и присаживайся. — Хозяин кабинета кивнул на столик с графином и бокалами и, дождавшись, пока я уселся на невысокий пуфик, вопросительно посмотрел. — Итак, идальго, твоя просьба мне понятна, Гийом все рассказал. Однако ты должен знать, что с испанским королем мы никаких дел не имеем, он наш враг.
— Ваше сиятельство…
— Называй меня бейлер-бей, — сказал он, попивая вино мелкими глотками. В этот момент он был похож на правоверного мусульманина точно так же, как я на балерину.
