Мишель придвинулся и слушал. Да, точно, потрясающие звуки… Но и такого удивительного локона, ниспадающего на шейку Софи, он тоже никогда не видел…
– Внимайте! – Иван Андреевич привстал за роялем, и тут Мишелю пришлось расстаться и с необыкновенным бантом и с удивительным локоном. – Сам Моцарт с вами говорит! – воодушевился дядюшка. – Никогда ни один поэт не раскроет тайны человеческого сердца так, как это дано музыканту. Начнем, маэстро!..
И они начали играть увертюру в четыре руки. Мишель вложил всю душу в тремоло, живописующее трепет души Дон-Жуана, не знающей раскаяния.
– Ах ты, пострел! Ах ты, маленькая Глинка! – Иван Андреевич в восторге откинулся от рояля. – Какие боги благословили твою душу?!
Софи сидела неподвижно, глядя на носок собственного башмачка. Он выглянул из-под кружевных оборок и, как мышонок, чуть-чуть шевелился. Пользуясь тем, что дядюшка отошел к нотным полкам, Мишель наблюдал за мышонком и думал о Софи: «Бесчувственная, неужто сам Моцарт над тобой не властен?..»
Фортепианисты играли всё с большим жаром. Мишель поклялся не только не глядеть на Софи, но и вовсе о ней не думать. Но в тот самый момент, когда c полки соскочил гуляка Россини и расположился на нотной подставке, Софи вдруг стала подпевать. Ага! Наконец-то настало время отомстить несносным глазам и поймать первую фальшивую фиоритурку. Но Софи пела и пела, а ни одной фальшивой нотки Мишелю не удавалось поймать. Положительно еще не было на свете такой удивительной девицы! Это было теперь совершенно ясно, и нерешенным оставался только один вопрос: где и когда успели подменить Софи?..
– Что с тобой, маэстро? – дядюшка глядел, ничего не понимая: Мишель – этого еще никогда с ним не бывало – пропустил целый такт!
И торжествующие глаза Софи немедленно прищурились: «А мы думали, что истинные музыканты…» Глинка смущенно ударил по клавишам, а голос Софи вконец опутал серебряными ниточками бедное сердце, жаждущее дружбы.
– Фора, маэстро! – вскричал Иван Андреевич, раскрывая новую тетрадь. – Фора!
Но откуда-то уже потекли ледяные струи. Они достигли дверей кабинета, явившись в образе Спиридона:
– Барыня изволят ждать!
Иван Андреевич попробовал было отмахнуться…
– Жан! – раздалось тогда издалека, и двойная фуга Марины Осиповны, выдержанная в самом строгом стиле, тотчас пошла к кульминации.
С нотной подставки все еще улыбался беспечный Россини, а бедный дядюшка Иван Андреевич покорно шел за разряженной Мариной Осиповной в переднюю.
– Мы так давно не бывали у Салаевых, ma chère, – храбрится Иван Андреевич, – что я даже соскучился. Почему бы, думаю, взять да и не заехать, а?
Тетушка молчит и молчанием еще пуще леденит Ивана Андреевича. Он бы, может быть, и совсем замерз, если бы Спиридон не накинул на него медвежью шубу.
Супруги отбыли к Салаевым. Горничная погасила лишние свечи и увела спать Евгению Ивановну. По дороге Евгения Ивановна еще раз встала перед Мишелем и ахнула:
– Ах, какой у тебя хохлик! Ай, какой смешной!..
Мишель поспешно поправил прическу и без всякого намерения, – пусть Софи не зазнается, – пошел в гостиную. Но именно в гостиной, углубясь в книгу, расположилась на диване Софи. Мишель без всяких намерений, – пусть не важничает Софи, – заглянул в книгу через ее плечо: Ричардсонова «Кларисса», – этакая чепуха!
– Софи, читали ли вы…
– Что, Мишель?
– Не что, а кого! – поправляет Глинка.
– Ах, скажите, пожалуйста, он еще учит! Ну, предположим, кого?
– Овидия!
– Кого? – переспрашивает Софи.
– А теперь уж не кого, а что, – снова поправляет Мишель, – «Ме-та-мор-фозы»!
Но прежде чем он успевает что-нибудь сказать об удивительных метаморфозах, которые происходят с некоторыми девицами, Софи возвращается к Ричардсоновой негоднице Клариссе. И только когда горничная подала им, как взрослым, чай, а Софи наскучила, наконец, разбухшая от слез Кларисса, она снова вернулась к роли светской хозяйки.
– Вы опоздали, Мишель, – говорит Софи, изящно помешивая ложечкой чай, – вчера мы уже выезжали с папа́ в концерт…
– Я видел афишку…
– Афишку! – Софи поднимает розовый пальчик. – Надо было самому слышать, как играл господин Гуммель. Сам Гуммель, Мишель! Разве это так трудно понять?
– Я слышал господина Гуммеля, – хмуро откликается Мишель, – дядюшка возил меня к нему…
У Мишеля
– Вы очень хорошо играли сегодня, Мишель! Как я завидую вам! – Софи говорила так же просто, как и год назад, без всяких прищурок. И голос ее опять звенел чистым серебром, а серебряные ниточки опять опутали Мишеля. Разорвать бы эти коварные путы и смело пробиться к Софи!
– Софи…
– Что, Мишель?
Он вздыхает.
