Он и в самом деле якшался с журнальной братией с тех пор, как свел его с «Невским зрителем» усердный вкладчик журнала Вильгельм Кюхельбекер. Но, по правде признаться, он только мельком видел молодого сочинителя сатиры «К временщику».
О стихотворении дотоле безвестного Кондратия Рылеева заговорил весь Петербург…
А в пансионе в назначенный по расписанию день все еще всходил на кафедру профессор Куницын и трактовал право естественное; восторженный и робкий Галич все еще объяснял питомцам ифику, сиречь философию нравственную. И это было тем более странно, что с высоты царского престола давно было приказано вогнать в чахотку всех философов…
Глинка переменил учителя по фортепиано и теперь усердно занимался с Шарлем Майером. Истинный артист, фортепианист и композитор, Шарль Майер говорил:
– Как высшую степень совершенства я могу назвать, господин Глинка, Моцарта, Керубини, Бетховена. На них мы и сосредоточим наше внимание.
В меру своих сил учитель разъяснял Глинке то, чего он добивался с такой страстью. Каковы в музыке правила сочинения? Ученик хотел знать не только общие законы, по которым сочиняют музыку, но и те, по которым сама музыка живет в сознании людей. К этому нетерпеливый ученик скромно добавлял, что он
– Вас интересует форма, господин Глинка?
– Конечно, но не только форма!
– Вы хотите знать, что такое стиль?
– Само собой, но я понимаю, что не в стиле главное…
– Может быть, вас удовлетворит контрапункт?
– Да, но не только контрапункт!
– Так что же?
– Правила искусства, господин Майер!
Шарль Майер молчит.
– Правила искусства? Но и первый контрапунктист мира и величайший музыкант никогда не объяснят вам этих правил, господин Глинка!
– Но ведь они должны быть!
– Может быть, может быть, – задумчиво отвечает учитель и внимательно смотрит на ученика. – Только ищите этих правил в собственной душе, мой друг, если вы истинный артист!
Шарль Майер сочинял музыку преимущественно для фортепиано. Глинку же всего более привлекал оркестр.
– Может быть, вы сами пробовали силы в сочинении музыки, господин Глинка? – однажды спросил учитель, и, застигнутый врасплох, ученик приметно смутился. Не рассказывать же признанному маэстро о том, как является в пансион некая госпожа Гармония, а потом бродит по клавишам тишнеровского рояля и непременно попадает в какую-нибудь непролазную топь…
– Нет, господин Майер, – отвечает Глинка, – у меня нет никаких музыкальных сочинений, но, признаюсь вам, искусство сочинения музыки занимает меня больше всех художеств и наук!
– А! – удовлетворенно подхватывает учитель, и глаза его поблескивают из-под очков. Он не хочет быть навязчивым и всего менее хотел бы еще раз смутить молодого человека неуместным вопросом: – Если вы испытываете такой бескорыстный интерес к тайнам композиции, я могу дать вам еще один полезный совет: идите к Иоганну Мюллеру. Никто не сумеет лучше объяснить вам науку композиции, чем этот знаток строгого контрапункта! Вы слушали сочинения Иоганна Мюллера, мой друг?
Глинка помнил смутно. Как-то раз на филармоническом концерте исполняли ораторию Мюллера «Архангел Михаил». Музыка была сухая, громоздкая, громкая и пустая. Словно путешествовал архангел Михаил в тяжелом тарантасе, на немецком ходу. Ни в памяти, ни в сердце ничего не осталось.
– Это тот самый Мюллер? – спросил Глинка.
– Да… И он, может быть, самый ученый контрапунктист… Но, друг мой, – Шарль Майер улыбнулся, – никакая наука не сделает музыки, если…
– Если?
– О, совсем маленькое если! Если не истинный талант владеет наукой. Вот посмотрите… у Бетховена…
Они углубились в бетховенскую увертюру, а Глинка еще раз убедился в одном: когда талант владеет наукой, он сам рушит любое правило, чтобы создать новое. Может ли все это объяснить автор «Михаила Архангела»? Мысль о знакомстве с Иоганном Мюллером скользнула мимо внимания. Строгий немецкий контрапункт показался даже издали страшным нетерпеливому воображению.
Уроки с Шарлем Майером продолжались, а в театре и на концертах Глинка прислушивался к сочинителям, и ни на минуту не покидала его давняя забота: как же стать действователем самому? Когда-то казалось, что сядешь рядом со шмаковским скрипачом Алексеем, поднимешь смычок и, равняясь на Илью, уже становишься действователем. Теперь, живя в Петербурге третью зиму, Глинка ни разу не попытался пристроиться к оркестру. Играть в оркестре – это, пожалуй, все равно, что копировать штрих в штрих чужих Диан или читать, как Лев Пушкин, чужие стихи…
Но в том-то и дело, что и у Левушки Пушкина была своя тайна, в которую проникла острая мордочка благочестивой лисы. Оказывается, Лев и сам сочиняет стихи, только никогда никому их не читает. Никакие моченые яблоки, никакие тянучки не в состоянии вырвать их у автора. Даже Сергей Соболевский, кажется, только подозревает, только чует эту тайну.
