Область, в которой Греция особенно близко и тесно соприкасалась с Востоком и где не знаешь, где кончается Греция и начинается Восток, и наоборот, это область веры в тесное единение божества и человека, в богочеловечность и в человекобожие. В мире эллинизма учение о боге-царе, царе-боге, царе-сыне божьем, царе божьей милостью, божественном человеке-герое, страстотерпце за человечество и спасителе (например, Геракле[204]), боге явленном, вочеловечившемся (
Все эти предсказания не могли быть чужды Риму и Италии. Юг Италии всегда был полуэллинским, даже. по составу населения. Массы греческих и греко-восточных рабов заполняли собою дома высшего сословия как домашняя прислуга и составляли высший слой рабского населения сельских экономий. Больше всего отпущенников давала именно эта аристократия рабства, входившая уже в третьем поколении в состав римского гражданства. Их миросозерцание в скрытом виде вошло в плоть и кровь италийского населения и ждало только подходящего момента, чтобы выявить себя во всей своей силе.
Благоприятные условия для выявления этих идей, вообще, создали гражданские войны, выдвигавшие одну могучую личность за другой. Ореол спасителя и мессии уже лежал на челе Цезаря, и если бы ему действительно было суждено дать мир и покой Италии, то этот ореол, конечно, мог бы и укрепиться. В кредит, однако, вера не дается, и вера в божественность Цезаря только подготовлена была его блестящими победами.
Не надо забывать, что для проявления веры в богочеловека нужен подходящий объект, который поразил бы воображение массы, дал бы настоящую пищу вере и чувству, был бы для массы истинным носителем чудесного и сверхчеловеческого.
Таким героем, совершившим чудо, был в свое время Александр Великий. Его победа над персами, казавшимися несокрушимыми властителями мира, его поход в далекую Индию, его ореол непобедимости сделали его действительно сверхчеловеком, богом в глазах близких и далеких и перенесли его божественность по традиции на всех его преемников. Того же и по тем же путям искал и Цезарь. Его поход в Парфию, против врага, имя которого звучало после гибели Красса куда страшнее, чем имя хорошо известных галлов и германцев, его победа там на Дальнем Востоке могла бы его поставить на один уровень с Александром.
Но этого не случилось. Измученный мир продолжал искать своего спасителя и мессию. И он явился. Явился в лице Октавиана, правда, не в облике победителя парфян, хотя ему и подсказывали это его друзья и сотрудники, а в ином, менее поэтическом и менее экзотическом, но еще более чудесном облике.
Политический честолюбец, соперник Антония, после победы над ним предстал первоначально только в образе одного из временных носителей верховной власти. Правда, его карьера была чудесной, но пока что не более чем карьера Помпея и отца Октавиана — Цезаря, божественность которого пока была только официальным титулом.
Мир жаждал мира, его он хотел прежде всего от своего, нового владыки, но в осуществимость его он более не верил. Октавиан, как этап на страдной дороге гражданской войны, был ничто. Октавиан как носитель и залог мира был все — и спасителей мессия, и бог, и сын бога.
Вопреки всем сомнениям и тревогам, чудо свершилось. Мир, и мир прочный, сошел на измученную землю. Сначала этому не хотели верить. Но месяцы шли за месяцами, и то, что казалось мечтой, осуществилось. Война прекратилась, хлеба было вдоволь, для ветеранов покупали, а не отнимали землю, и притом исподволь, можно было заняться своим делом, не боясь государственного разбоя и грабежа, пути морские и сухопутные открылись, в провинциях появились приличные чиновники, переставшие выжимать все соки. Рая на земле не настало, но можно было жить, а в этой возможности после 14 лет сплошной муки все изверились.
И это великое чудо осуществил Октавиан, которому сенат через три года после победы над Антонием предложил присоединить к своему имени полубожественное имя «умножителя» —
