Кровавые царапины на лице затянулись сразу, словно волшебница загладила их движением ладони… ободранный локоть… синяки… внутренние ушибы… Дело помогало Золотинке владеть собой. Она вылечила Юлия, избавив его от раздражающих и отвлекающих болей, прежде, чем просохло влажное, местами совсем мокрое платье. Испачканный песком бледный шелк лип к груди, что вздымалась вместе с дыханием, тонкий шелк выдавал острые затвердевшие соски. Она обнимала его своей целительной силой, а он мешался со своими объятиями, совершенно лишая ее самообладания… руки его скользили, пробирались куда-то, трогали… И оказалась она в объятиях прежде, чем… что-нибудь поняла, потому что, жесткий и напряженный, он тыкал ее в низ живота каким-то локтем… И она обомлела на твердой, широкой его груди.
– Но нет! Нет! – забилась Золотинка с такой кликушеской силой, что Юлий слегка опешил:
– Но почему?
– Пусти! – билась она, не способная ни на что, только просить.
– Почему?
– Но я молю тебя… родной мой… любимый… лучший… радость моя… пусти… пусти… – она дрожала и, пытаясь защищаться, отталкивала его локтями.
– Почему? – повторил он, делая мучительное усилие над собой.
– Прости! – прошептала она в беспамятстве.
Он повернулся и пошел за своими лохмотьями.
Охваченная головокружением, Золотинка опустилась наземь.
Когда Юлий вернулся в своем живописном наряде, она сидела все так же и только подняла неподвижное, залитое слезами лицо. Тронутый и пристыженный, хотя он действительно не понимал «почему», Юлий опустился на горячий песок рядом.
– Прости! – прошептала Золотинка, касаясь руки. А потом потянулась поцеловать – словно влажным лепестком коснулась его подживших губ.
– Но почему? – сказал он с чисто мужской тупостью.
Ей трудно было говорить. Знала она почему или нет, только произнести не могла, заменяя ответ лаской. Он же был неподвижен, отчужденный и скучный, и она, страдая, должна была прошептать через силу:
– Потому что это я… – и припала лицом в колени между грязных его штанин.
Неуверенно, словно на пробу, он тронул ее за плечи и прижал к себе. Он понял.
Он понял, что это не была игра.
– Прости, – прошептал он, бережно целуя белую макушку.
Он испытывал не обиду, а гордость. Гордость оттого, что имеет непостижимую, необъяснимую, ничем не заслуженную власть над чувствами и душой этой чудесной девушки, великой и могучей волшебницы.
– Я сама не знаю почему, – прошептала она ему в грудь. – Не знаю… Мне больно… больно… – она запнулась, вздыхая, чтобы перебраться через несколько слов. – Оттого… Это оттого… Зимка отняла у меня самое дорогое, она украла лучшую пору наших отношений. Ты смотришь на меня, как на продолжение… как…
Слезы мочили ему рубаху, капали в прорехи. Золотинка не поднимала головы.
Юлий бережно ее гладил, прощупывал проступающий под платьем позвоночник, обнимал плечи и теребил волосы… не смея возражать, потому что Золотинка была права. Все она знала и понимала, все прожила она чувством. И Юлий, честно прислушиваясь к себе, не мог не сознаться, что все не так-то просто на самом деле. Он любил эту и любил ту, потому что отдал той нечто такое, что уже нельзя вернуть. Как ты вернешь то, что отдал? В сердце его проникла грусть.
– Когда-то, – молвил он с деланным смешком, – помнишь, я угрожал тебе, что брошусь со скалы, только коснись! И вот чем это обернулось! Я бросился за тобой с обрыва, как сумасшедший.
Золотинка лежала в его ногах, уткнувшись куда-то в живот, и подняла голову как раз, чтобы принять на щеку упавшую сверху слезу. Он покривился, отрицая эту слезу гримасой.
– Она, – сказала Золотинка, не отираясь, – она, – сказала она, подернув плечами, как в ознобе, – она отняла у меня даже свадьбу.
Юлий подвинулся распрямиться. Такого рода частность и не всходила ему на ум.
– Ты хочешь свадьбу? – спросил он, соображая, какая тьма нравственных, правовых и общегосударственных затруднений ждет его на пути через повторную свадьбу с одной и той же княгиней.
– Ну, это невозможно, – возразила Золотинка, опять его удивляя. – Это было бы нелепо и глупо.
– Может… тайную свадьбу устроим? – осторожно предложил Юлий, сразу же понимая, что это еще хуже.
Она только хмыкнула – но очень выразительно. Она умела смеяться над собой, эта девочка.
– Пусть! – сказала она и кинулась на песок навзничь. – Мы повенчаемся морем. Да кто нам нужен? Только море, только небо… вселенная, и ничего больше. Вселенной нам хватит, чтоб повенчаться!
Мерно ухали волны. Песок посыпался, когда она повернула голову, чтобы посмотреть в глаза.
– Действительно! – глухо сказал Юлий и прилег сбоку, ощущая ее горячее бедро.
Золотинка засмеялась, быстро ответив на поцелуй, и вывернулась. Живо вскочив, она снова клюнула Юлия губами, она дурачилась:
– Ты есть хочешь?
– Есть? – пробормотал Юлий.
– Ну да!
– Хочу, – сказал Юлий, раздумав обижаться.
– Сначала свадебный обед. Или ужин, – Золотинка важно задумалась, уставив руки в бока и оглядываясь.
Она чуточку переигрывала, в чем сказывалась тайная неуверенность в себе и напряжение, которое она испытывала в присутствии Юлия. В сущности, они так мало были знакомы!
