— На этом и сойдемся! — живо вставил Лепель.
Но щекастый Шист остановил его движением растопыренной пятерни, тоже толстой, почти квадратной.
— Послушай-ка, любезный, как тебя бишь… Во всяком деле требуется известная сноровка. Не так ли? — он покосился при этом на товарища, взгляд сопровождала беглая, в меру язвительная усмешка. — Вряд ли это мое дело: петь и плясать. Верно, это твое призвание. А я не настолько самоуверен, чтобы перекривлять тебя в твоем деле. Пере… мм… скоморошничать. Передурачить. Перепаясничать.
Поднявшись в свой полный, квадратный рост, взволнованный лекарь задел макушкой чьи-то деревянные ноги и с неприятным ознобом вскинул глаза, внезапно обнаружив над собой молчаливое сборище развешенных на веревочке человечков, которые покачивались, насупив зверские рожи.
— Вот так вот! — сказал он, быстро оправившись. Перевернул вверх тормашками раззолоченного царя со свирепо распушенной бородой и глубоко надвинул шапчонку на его гневливые глаза.
Но кто бы это стерпел! Оскорбленное Золотинкино сердце колотилось. И первым ощутил на себе ее мстительное чувство Расщепа.
Он замер, уронив челюсть, так что и рот приоткрылся. Нечто чуждое и небывалое обволакивало сознание, завладевало руками и ногами… Взгляд лекаря нашел заячий барабанчик… В изумлении перед собственным задорным ухарством Расщепа опустился на корточки, принял барабанчик на колени и застучал. Сначала медленно, а потом все живей и живей — увлекаясь.
— Перестаньте стучать! Вы известный врач! Стыдитесь! — с испугом прикрикнул на него Шист, но и тот уже не владел собой. Сердитым движением он ухватил медный рог, приставил к губам и, напыжившись, дунул. Звук вышел отвратительный — квакающий и скрипучий — ужас отразился на лице несчастного лекаря.
— Отнимите у меня трубу! — успел он выкрикнуть между двумя вздохами и снова застонал, загнусавил в рог. — Отнимите барабан! Тьфу! Трубу! — выкрикивал он, багровый от удушья, со слезами на глазах, но поделать ничего не мог, снова и снова принимался извергать омерзительные трубные звуки.
Расщепа же не в лад и не в погудку, самозабвенно, в упоительном безумии колотил крошечный барабанчик. Вой, грохот и стенания вперемешку закладывали уши. Набежавшие в палатку скоморохи ошарашенно переглядывались.
— А ведь и вправду смешно, — пробормотала Люба.
Седовласый Пшемысл, остававшийся у входа в палатку, протянул, покачивая головой:
— Это может иметь успех.
Усилие, которое требовалось Золотинке для представления, стало велико, она изнемогала, неистовствуя за двух упитанных мужчин, и отступилась. Труба вывалилась из разом ослабевших рук Шиста, он попятился и столкнулся с бочкой, почему и пришлось опуститься на нее задом. Безумная гримаса сошла с круглого лица Расщепы, сменяясь покаянным испугом. Лепель так и причмокнул от восхищения.
— Учитель, вы преподали мне урок! — истово сказал он. — Вы покорили меня! Если таких же высот вы достигли в собственном ремесле… Я снимаю шляпу.
Ни слова не вымолвил Шист, поднялся с бочки и слепо, с безумными дикими глазами двинулся к выходу. Следом поспешно рванул Расщепа.
— Больной требуется полный покой! — с беспредельным отчаянием в голосе выкрикнул Шист, удалившись на безопасное расстояние от палатки.
Люба укрыла Золотинку, скоморохи потянулись к выходу. Девушка приподнялась на локте, прислушиваясь к голосам. Вдруг кто-то из них предупредил изменившимся голосом: Рукосил идет!
Скоро Рукосил показал себя: уродливая тень легла на склон парусины, а рядом увивались размытые пятна собеседников.
— Несчастная малютка никак не опамятуется. Целыми днями стонет. Опасность не миновала, боярин. — Это был Лепель. Приторный до неузнаваемости голос. Скоморох обхаживал вельможу так бережно, вкрадчиво, словно имел основания опасаться и за его жизнь тоже.
— Что-нибудь говорит? — спросил Рукосил.
— Часто поминает твое имя, боярин, — сказал Лепель. — Получается, как бы с надеждой тебя поджидает.
«Что он мелет?» — Золотинка скомкала покрывало.
Рукосил — вот удивительно! — не нашелся и пробормотал нечто не весьма вразумительное.
— …И нуждается в усиленном питании, — мягко внушал Лепель. — Врачи настаивают: каждый день большой яблочный пирог на привозном сахаре. Вишневый пирог. Жареный поросенок, две курицы, гусь. И вина, много вина! Не меньше полубочки красного мессалонского каждый день.
— Не много ли будет?
— Никак нет, боярин! Наши женщины то и дело купают малютку в вине. Удивительное средство против лихорадки.
— Шист велел?
— Да мы и сами с усами. Кое-что повидали.
— Ладно, я распоряжусь.
Уродливая тень заскользила ко входу, но Лепель достал конюшего и напоследок.
— Жаркими губками малютка все шепчет в лихорадке: передайте, мол, вельможному Рукосилу, конюшенному боярину кравчему с путем и судье Казенной палаты… передайте… шепчет она. А что передать? Увы! Естественная стыдливость смыкает уста.
поет народ.
— Пошел вон, дурак!
