— Видохин! — волшебница поднялась со стула. — Что ты делаешь? Подожди!
— Некогда ждать! — огрызнулся старик. — Отдай, щенок! Двадцать капель жизни я потратил на тебя, бездарно потратил, отдай!
Он злобно толкнул ее вместе с книгой и обессилено повалился в кресло с полукруглыми, как днище лодки, боковинами.
— Такая медлительность во всем, великий Род! Миг за мигом уходит понапрасну. Чем я занят?
Последнее замечание при таких обстоятельствах звучало особенно потешно, но никто не ухмыльнулся; напротив, и Анюта, и пигалики глядели на старика озадаченно. Видохин вызывал жалость: обрюзгшее, покрытое седой щетиной лицо его утяжелилось, до грязного пола провисли непомерно широкие рукава. Дорогой, куньих мехов плащ ученого, крытый зеленым бархатом, невообразимо истрепался. Мех облез, ткань прохудилась, изъеденная жжеными и ржавыми пятнами, засалилась на груди, как броня.
— Так вот умер Новотор Шала, ничего не достигнув, — проговорил Видохин, не замечая собеседников. — Его единственное создание — а что еще? — этот мальчишка, щенок Юлий! Щенок предал его на второй день после смерти учителя — женился! Злая насмешка над учением и жизнью ученого! Жаль, что Новотор уже не может этого увидеть. Он получил бы хороший щелчок по носу.
Заговорил Черних — с тем плохо прикрытым самодовольством, какое Золотинка от него и ожидала.
— Вы, люди, — начал он, пытаясь придать голосу нужное смирение, — очень уж озабочены смертью. Она так пугает вас, потому что каждый из людей чудовищно одинок.
Золотинка покосилась на Буяна: он потупился, никак не выражая отношения к словам товарища.
— Вздор! — встрепенулся Видохин. — Я не боюсь смерти! Это вы боитесь, что я сдохну! Я должен вам одиннадцать фунтов золота.
Черних неловко усмехнулся, Буян начал краснеть.
— Не сказать, чтобы мы были в равном положении. Если я получу, то все. Если получите вы — то жалких одиннадцать фунтов золота. Вечность против одиннадцати фунтов! Неравные ставки! — он захихикал, обнажая пустой рот с изъеденными духом кислоты зубами.
И пробормотал сам себе:
— Если успею…
Желая оставить тягостный предмет, волшебница вспомнила Золотинку:
— Так что же ищущий мальчик с необычным именем Люба отыскал в таком скучном труде, как сочинение приснопамятного Льва Антожимина? Прочти нам.
Золотинка послушно взялась за отложенную было книгу:
— «Знающий не говорит, говорящий не знает».
При легких звуках прозрачного голоса Видохин насторожился:
— Ты кто такой?
— Меня зовут Люба. Вообще-то я пришла… хотела видеть Буяна.
— Что несет этот мальчишка? — Видохин повернулся к волшебнице.
— Девушка, — поправила Анюта, не спуская с Золотинки взгляда.
— Вздор! Пустяки! — отрезал Видохин. — Штука в том, что я прошел мимо… обок, вскользь. Нужно возвратиться и поискать. Так бывает: десять раз ты прошел, а вот она лежит — истина! — Обтянутая черным рука его выскользнула из опадающего рукава и потянулась пальцем к Золотинке. — Сорок лет назад я прочел это: знающий не говорит, говорящий не знает! Озарение! Вспышка! Я дрожал в ознобе, я понял, как мир устроен. А ты, испытал ты потрясение? Отвечай, мальчишка!
— Нет, — созналась Золотинка.
— С тобой покончено! Тебе больше незачем жить! Сколько бы ты еще ни прожил: десять лет или сто, каждый прожитый час будет напрасной тратой божественного дара! Ты дурак. — Речь Видохина обрела стремительность, старческий затруднительный дребезг сгладился страстностью. Он пытался пристукнуть подлокотник кресла, но тяжелый рукав шубы, взметнувшись, поглотил порыв. — Истина не для всех! Сорок лет назад я замкнулся и ушел. Я не знал жизни. Не знал наслаждения, не ведал радости, не ведал тоски — шаг за шагом приближался к открытию. Остались последние полшажочка, и вот — не успеваю… Сорок лет назад я запечатал бутылку сладчайшего вина, поклявшись открыть ее, когда найду любомудрый камень. Вот она стоит — нетронутая бутылка уксуса. — Обожженный палец с широким ногтем указал вверх, под потолок, где темнел на полке покрытый жирной копотью сосуд, лохмотьями пушилась и висела на нем сажа.
Волшебница слушала, склонив голову, и опускала пальцем чашу весов, с бездумным упорством раз за разом пытаясь вернуть им утраченное равновесие.
— Беда, может быть, в том, что мы плохо представляем себе, что именно ищем, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
— Чушь собачья! — фыркнул Видохин.
— Знаете что, — начала Золотинка, воспользовавшись заминкой, — давайте я вам, может, помогу, Видохин.
Жалко ей было старика и стыдно за свою выходку с книгой, которая, как ей казалось, подняла в старом ученом желчь и досаду всех жизненных разочарований. Видохин только многозначительно хмыкнул, услышав предложение помощи от щенка. Но Золотинка ведь еще не все сказала.
— Попала мне тут как-то в руки одна такая штучка. Волшебная, я полагаю, — она ни на кого не глядела, уставившись под ноги. — Но мне она больше не понадобится. Я вам отдам, может, толк и выйдет.
