После недолгого замешательства она прильнула к старику, как это делают базарные воры. Правая рука ее скользнула в карман шубы, потом змеиным движением в другой — тут ключ и обнаружился.
— Пойдем наверх! — сказал ученый, обращая к ней воспаленный взгляд. — Там печи и перегонный куб.
— Видохин! — молвила Золотинка, когда упрятала ключ к себе в кошель. — Ничего из вашей затеи не выйдет.
— Пойдем наверх, мой мальчик! — сладостно уговаривал он с лихорадочной, натужной улыбкой.
Не было, вообще говоря, никакой уверенности, что Видохин не затолкает предмет своей страсти в перегонный куб целиком — стоит только поддаться. Но Золотинка почла за благо не сопротивляться. Она позволила старику тащить ее вверх по лестнице, рассчитывая перенести неизбежное столкновение куда-нибудь подальше от входной двери.
Они начали подниматься на третий ярус.
— Хотите, я превращу вас в кирпич? Мне кажется, тут ничего обидного нет. Я отнесу вас в какое-нибудь покойное место…
— Ни в коем случае, — возразил он, остановившись на лестнице, чтобы перевести дух. — Никаких кирпичей — довольно! Остался последний шаг, и я отвечаю за него перед вечностью! — Лицо Видохина посерело и облилось крупным потом, он говорил прерывающимся голосом.
Раз или два он изловчился оглянуться, отыскивая взглядом нож. И когда бы мог дотянуться до какого острого предмета, когда бы имел под рукой топор, точно хватил бы кисть как придется.
— Простите, ради бога, — сказала Золотинка и в тот миг, когда он пытался перехватить ее ловчее, вывернула руку на большой палец Видохина и рванула вниз.
Единым духом очутилась она на поземном ярусе и сразу метнулась обратно, потому что обнаружила потерю личины. Суконная харя валялась у подножия лестницы на втором ярусе. Едва цапнув, снова скакнула она вниз под горестные причитания старика. И вот уже тыкала ключом в скважину, дергала дверь, которую некстати заело. Когда, наконец, щелкнуло и дверь отомкнулась, некоторое время ушло на то, чтобы быстро надеть личину и куколь — с дребезжащим воем Видохин схватил ее за плечо. Не оправив маску — тряпка застилала глаза, — Золотинка рванула вон, потянула за собой дверь и как раз защемила старика.
Так они и застряли: шут с черной харей снаружи, а старик большей частью внутри. Зазвенела бронзовая чаша, которую Видохин приготовил для крови золотого отрока.
— Видохин! — жевано сказала Золотинка — рот ее, как и глаза, забился суконной харей. — Вы уронили чашу.
Старик, зажав в зубах нож, вдруг отпустил отрока, чтобы поднять сосуд. А она так же быстро хватилась поправить личину — открыла себе глаза и рот. Он успел раньше и снова схватил ее, пока она путалась на крыльце с тесемками.
Теперь она увидела площадь: притихший люд стоял, обратив к ним спины. Перед толпой в гулком чреве амбара (или это были конюшни?) за закрытыми воротами слышался сокрушительный рев и визг, треск деревянных перегородок. Что-то такое там происходило непонятное и жуткое, что никому и дела не было до жалких перепихиваний старика с шутом.
Золотинка поджидала новой вспышки общей неразберихи, бестолковщины и гама, чтобы благополучно тогда ускользнуть. Старик тоже нуждался в передышке — ослабил хватку, шумно дышал в ухо и бормотал: «Постой, мой мальчик!» Так они стояли друг возле друга, соблюдая известное перемирие.
Вдруг громовой удар сокрушил ворота амбара, они лопнули изнутри, взорвались щепой и распахнулись — что-то вроде исполинского горба врезалось в людей. Золотинка ахнула и рванулась, безжалостно лягнув Видохина. Она бросилась вперед, чтобы смешаться с толпой, а толпа ухнула ей навстречу. Золотинку опрокинули и, едва она изловчилась подняться на карачки, сбили повторно. Так и не поднявшись толком, она разобрала: по площади метался и давил людей исполинский кабан. Темное, в ошметках навоза туловище обезумевшего вепря оплетала оборванная цепь, и увивался вокруг него, как овод, кровожадный хотенчик.
Под градом ударов бесноватой палки вепрь крутился среди людей, как валун среди ломкого кустарника. В страшном коловращении исчезали искаженные лица, мелькал поддетый клыком разодранный бок, хлюпал под копытом живот — и сплошной вопль ужаса, несносный визг, треск и хруст. Мужчины и женщины давились в дверях, прорываясь в церковь, в Новые и Старые палаты — всюду, где были двери. В окнах белели бледные лица спасшихся. Чернели людьми открытые лестницы, все возвышенные, недоступные зверю места. Кто-то карабкался на каменную статую под стеной церкви. Но нескончаемый ужас продолжался для распростертых на площади, покинутых и беспомощных. Гора животной ярости перекатывалась по телам, сшибала бегущих, копыта скользили на жирной от крови мостовой.
В помрачении, приподнявшись, глядела на кровавое побоище Золотинка.
— Вставай, живее! — срывающимся голосом прохрипел опять настигший ее Видохин. — Беги! — он пытался подхватить девушку под мышки, чтобы поднять на ноги. И оставил ее — кинулся навстречу зверю, едва тот глянул заплывшим глазом в сторону золотого отрока.
