— Видишь ли, малышка, — начал Тучка, пытаясь явить собой пример рассудительности, но продолжать не смог, отчаянно зашмыгал носом и остановился, чтобы достать из просторных синих штанин похожий на парус платок. Пока Тучка утирался, воздыхая, Поплева отвернулся, чутко отодвинувшись, и высморкался. Сильно сброшенная, сопля полетела в пространство, посверкивая, и скоро стала, как маленькая, едва приметная в черноте звездочка. Долго-долго она затухала, не теряясь совсем. — Видишь ли, малышка, — кое-как справившись с собой, продолжал Тучка. — Мы, собственно говоря, только проводники. В виду неведомых берегов, где лот показывает тебе то две сажени, то двадцать, а прилив меняет течение, ты бросаешь якорь, чтобы дождаться отлива и принять на борт вожа. Без вожа не обойтись. Словом, мы проведем тебя изменчивыми путями истины.
— Но как долго? — спохватилась Золотинка.
— Самый короткий переход по путям истины считается в два с половиной года, — заметил Поплева. — Пробег поболее — тридцать пять лет. Ну, а так, чтобы в основные гавани забежать, нигде не задерживаясь, так это сто пятнадцать лет будет. Только, кажется, ни один человек еще всех гаваней не обежал.
— Видишь ли, малышка, — продолжал Тучка, — истина существует сама по себе…
— Истина существует! — поднял палец Поплева.
— …Но чтобы истину постичь, нужна вера. Вера в истину. Истина нуждается в вере.
— Воистину так! — подтвердил Поплева, выставляя тот же палец, черный от въевшейся по трещинкам смолы.
— Вера в истину! — продолжал Тучка. — Но вера без любви не уцелеет.
— Святая истина! — поддержал Поплева.
— Истина безмерна. Чтобы выдержать ее испепеляющий свет, нужно укрепленное любовью сердце. Вот в чем дело. Теперь ты понимаешь?
— …Почему мы здесь? — завершил Поплева.
В голосе не слышалось торжества, скорее наоборот, странным образом неуверенность, он оглянулся на брата, и тот прибавил, как бы извиняясь:
— Неважно кто.
— Совершенно неважно! Любовь в тебе. Любовь всегда в любящем, в том, кто любит.
— Неважно, кто поведет — это условность. Пусть это будет двадцатилетний мальчишка, который не умеет подвязать риф-штерта, — извини. Если только ты его истинно любишь…
— Ты на кого намекаешь? — спросила Золотинка не без вызова.
— Не намекаю, а прямо имею его в виду.
Настало продолжительное молчание. С ними невозможно было лукавить. Ведь они были истиной!
И братья прекрасно понимали, что значит это молчание. Они безошибочно верно, с чудодейственной проницательностью постигали тайные душевные движения Золотинки.
— Ты много хочешь, — заметил Поплева.
— Я много хочу, — подтвердила она.
— Значит, будешь несчастна.
— Это уж как придется. Я не гонюсь за счастьем.
— Тогда ты будешь счастлива.
Братья с готовностью оставили трудный разговор, как только перестала продолжать Золотинка. Она подтянула недалеко отлетевшее облачко и устроилась на нем, испытывая потребность создать хотя бы видимость опоры, разложить пространство на верх и низ. Возможно, именно с этого Род Вседержитель и начинал сотворение мира.
Оглядевшись по сторонам, она не увидела во тьме ничего нового. Даже слабая звездочка Поплевиной сопли, удаляясь в бесконечность, померкла. Братья не подгоняли Золотинку. Поплева занялся трубочкой; она явилась между пальцев правой ноги. С обезьяньей ловкостью он поднял трубку на уровень груди и принялся высекать искру, действуя тремя конечностями сразу, что чрезвычайно облегчало дело: руками держал кремень и кресало, а ногой трубку. Когда табак задымился, Поплева сразу же, не теряя времени, вставил трубку ногой в рот и осторожно затянулся.
— Поплева, что ты делаешь? — спохватилась Золотинка. — У меня мурашки по коже… даже неприятно.
Поплева смутился так, что закашлял, поспешно перенял трубку рукой, а ногу вернул на место — то место, где ее и пристало видеть.
— Извини, малышка! Извини! Больше этого не повторится!
— Да нет, пожалуйста! — пошла на попятную Золотинка. — Как тебе удобнее! Просто не по себе стало.
— Дуралей! — мягко упрекнул брата Тучка и отвесил щелчок в темечко.
— Так говорите, два с половиной года?
— Да! Но срок еще не пошел, — пояснил Тучка.
— Мы не вышли из гавани, — добавил Поплева, вынимая трубку и попыхивая дымом.
Сизые туманности медленно расходились прочь; в неспешном вращении они сжимались, плющились, все более и более напоминая собой раздутые в середке блины.
— На Земле, там тоже пройдет два с половиной года? — спросила Золотинка, покусывая ноготь.
— Ну нет, что ты! Меньше! — заверил Тучка.
— На Земле около двух месяцев, — сказал Поплева. — Много три. Ну, а если очень поджаться, то и за полтора можно управиться.
— Полтора месяца! — ужаснулась она.
— То, что случилось с Юлием… О! Это тебе не по зубам! — напористо говорил Тучка. — Если возвратишься без промедления, то и тогда вряд ли сумеешь хоть чем-нибудь облегчить его страдания. А за два с половиной года здесь ты узнаешь много больше того, что нужно…
— То есть с избытком, — не замедлил вставить Поплева.
