Загремел засов и вышел прежний нарочный, Милицын дворянин, как видно. Достав ключ, он принялся запирать дверь. Скоро послышалось чертыханье, человек выругался и оглянулся в сторону притаившегося Юлия, нимало, однако, не догадываясь, как близок он был в этот миг к разгадке приключившейся с ним неприятности. Ключ заклинило. Потом — этого нужно было ожидать — человек прикрыл незапертую дверь и, недолго поколебавшись, направился в сторону площади, побежал, наконец, проскочив мимо прянувшего в тень Юлия.
С не меньшей поспешностью Юлий кинулся в обратном направлении, проскользнул за дверь и остановился, преодолевая соблазн задвинуть за собой засов. Он не сделал этого, несмотря на сильнейшее искушение, а, скинув вместо того башмаки, прихватил их одной рукой и на цыпочках, придерживаясь в темноте за винтовой поручень, взошел на второй этаж, где пустовала скудно обставленная комната. Слабая полоса света падала из приоткрытой двери — там, кажется, были сени, а за ними уже палата.
Прислушиваясь к невнятным голосам, Юлий замер… и бросился назад, на винтовую лестницу, чтобы подняться еще выше, на третий ярус, — скрипнула внизу дверь и слышались уже шаги.
Колыхаясь взволнованными перьями, поднялся прежний дворянин… и, постояв в сомнении там, где только что стоял в таком же сомнении Юлий, повернул обратно. Когда дворянин вышел на улицу, спустился ко входу и Юлий. За дверью можно было разобрать сдержанные голоса и перезвон оружия — дворянин поставил стражу. Надо было думать, на этом он до срока и успокоится. Бережно-бережно Юлий вдвинул в гнездо засов и неслышно взбежал вверх.
В сенях перед Звездной палатой горел оставленный на лавке тройной подсвечник. Юлий затаился в глубоком портале двери, за которой хныкал Святополк и слышались ленивые возражения Милицы.
— Умоляю, матушка!.. Позвольте мне вас любить! — торопливо сказал Святополк, так что припавший к щели Юлий потерялся, переставая понимать, в каком это все смысле? Холодный ответ мачехи показал, что если Святополк и поминал любовь, то в самом общем, почтительном ее значении. Милица не заблуждалась на этот счет.
— Позволяю, Полкаша! — хмыкнула она.
— Ах, матушка, матушка! — жалобно отозвался Святополк. — Что ж такое вы изволите говорить?
— Вот ведь же давеча — исповедовался ты принародно. Облегчил душу. Ну, а мои грехи как? Бездны, Полкаша, такой нету, чтобы темные дела мои схоронить… Ты ведь, Полкаша, и в разум вместить не можешь, что такое, коли страсть крутит. Ох, Полка-аша… как это душно! Коли запал ты на человека… так бы и выпил его до дна! Весь мой… Сначала-то я хотела его извести, Громола, а потом уж… прихватило меня.
— Как можно, матушка? — ужаснулся Святополк.
— Да помолчи, коли не понимаешь. Громол… Молодое тело, горячий… И эта ненависть… Как сладостно он меня ненавидел в моих объятиях. Я соблазнила его в облике крутобедрой девки. В моих объятиях… как он честил эту шлюху Милицу! Грязными словами, последними самыми словами. Такого наслаждения я не знала — ни до, ни после. На каждое грязное слово я отвечала Громолу жестоким и жесточайшим поцелуем. Я терзала его… терзала… — глубокий, полнозвучный голос Милицы временами прерывался. — Я уморила его любовной истомой. Я убивала его взасос. И убила.
В висках Юлия стучала кровь.
— Неправда, неправда, — повторял Святополк.
— Напротив, Полкаша, правда, — холодно возразила Милица. — Я извела ваш род. Каждому свое. Кто чего заслужил. Твою мать Яну я убила тоской — наказала за счастье. Братцу твоему Громолу не простила отваги и убила его любовью. Отца твоего, великого государя Любомира Третьего, за неколебимую его глупость просто… тупо отравила ядом. А Юлий… как было стерпеть эту… самонадеянность. Казалось, он ни в ком не нуждается… Понимаешь?
— Нет, матушка, — через силу отозвался Святополк.
— И я подумала, красиво было бы извести его одиночеством. Это мне уже почти удалось… Но, видишь, — обстоятельства. В спешном порядке пришлось прихлопнуть малого обломком горы. Тебе, Полкаша, не будет ни яда, ни камня, ни любви. Не бойся, дурачок. Тебя я убью иначе.
— Как, матушка? — едва слышно прошептал Святополк.
— Тебя я убью правдой.
Святополк шумно и судорожно вздохнул.
— Правдой, Полкаша. Правды, Полкаша, тебе не вынести.
— За что же, матушка? — молвил он почти спокойно.
— За то, Полкаша, что бессмертие никому не дано. И величайшим волшебницам не дано. Всё даром. И утешения нету. Я чувствую ужасное бессилие… Как это тяжко… да… погружаться в безнадежную старость рядом с чужим счастьем и с чужой молодостью… Вот за это, Полкаша.
Юлий дернул дверь — она оказалась заперта. И постучал. В палате стихло. Потом Милица отрывисто бросила:
— Кто еще?
— Новости от Юлия.
Тишину за дверью можно было ощущать как полнейшую неподвижность. Замер и Юлий, остановив дыхание.
— Святополк, открой, — слабо и неуверенно сказала Милица.
Святополк заторопился, запор бестолково громыхал в его дрожащих руках. Юлий, напряженный и беспощадный, отступил на размах двери — не более того. И когда Святополк, изменившись в лице, сдавленно охнул, Юлий цепко придержал его и отстранил от входа.
