— Я предан вашему духу: в разрушенном, немощном теле все тот же великий дух.
Лжевидохин удовлетворенно кивнул.
— Значит, ты полагаешь, я еще выкарабкаюсь? — спросил он несколько невпопад.
— Я полагаю, хозяин, что у вас ничего не выйдет, если вы не сумеете столковаться с Золотинкой по-хорошему.
— Это как? — старый оборотень обнаруживал порой замечательную наивность.
— Я плохо знаю женщин, — сказал Ананья, пренебрегая ответом. — Мне трудно понять, чем одна Золотинка отличается от другой. Естественная, так сказать, от искусственной. Но если вас не удовлетворяет та, что сейчас на троне, и вы рассчитываете добиться расположения другой, которая блуждает в штанишках пигалика, вам нужно все-таки сделать выбор и отказаться от услуг одной из двух, той, что оказалась об эту пору лишней. Так подсказывает мне мое представление о женщинах. Не берусь судить, но мне кажется, они любят определенность.
— Постой, постой, не тараторь, — обеспокоился Лжевидохин. — С чего ты взял, что я собираюсь добиваться расположения Золотинки? — спросил он с трогательной беспомощностью.
— Жизнь учит, — с вызывающей краткостью отвечал Ананья. И молчаливо показал поврежденное хозяином ухо.
Кажется, Лжевидохин так и не вспомнил, что означает сей многозначительный жест. Тем более что поврежденное два года назад во время знаменательного разговора о Золотинке ухо прикрывали сейчас зачесанные набок кудри.
— Ты, значит, полагаешь, что пришло время тряхнуть стариной?
— Я полагаю, хозяин, — строго отвечал Ананья, — что если уж приступать к делу, то для начала нужно подать Золотинке знак.
— Это что же, велеть бирючам, чтоб выкликали на росстанях и перекрестках: вернись, я все прощу?
— Вроде этого, хозяин. Она задумается. А если человек задумался, он уж наполовину ваш. Размышление ведет к сомнению, а кто сомневается, тот уж ни на что не годен. Я не особенно боюсь думающих людей, хозяин, они безопасны. Чем больше у человека в голове мыслей, тем хуже ему приходится. А несчастный человек не вполне дееспособен.
— Ананья! — воскликнул Лжевидохин в несколько деланном восхищении. — Да ты философ! Где ты был раньше?
— На вашей службе, хозяин, — хладнокровно возразил верный человек.
Лжевидохин рассыпался мелким бесовским смехом, от которого болезненно дрожало и обрывалось нутро, а философический человек со скоморошьей рожей, безразлично потупившись, раз за разом вонзал ненароком прихваченную указку куда-то в мягкое подбрюшье стола, где колыхалась низко опущенная скатерть.
— Сдается мне, ты говоришь разумные вещи! — смеялся, сам уже не понимая чему, Лжевидохин.
Приказ надворной охраны располагался во дворце наследника Громола. Великий государь Могут устроил из детской охранное ведомство и поручил его одному из самых темных людей своего царствования — Замору. Замор, подобранный в лесу бродяга, принимая заброшенные палаты, обнаружил в запертых комнатах под плотным войлоком пыли закаменевшие объедки десятилетней давности, засохшие сапоги, дырявый барабан и множество других занимательных предметов. Человек в маленькой скуфейке на бритой голове и в стеганом ватном кафтане зеленого бархата что-то себе соображал. Вытянутое лицо его с опущенными в тусклой гримасе уголками губ оставалось недвижно, и взгляд скользил по заброшенной утвари. Распоряжение наконец последовало. Замор велел прибить безжизненно высохшие Громоловы сапоги гвоздями к стене. Здесь же прибили потом перчатки, распяли кафтан наследника и шапку, так что образовалась за поворотом лестницы безобразная клякса, весьма приблизительно напоминающая собой очертания человека, и все же — безошибочно человечья. Острые языки скоро окрестили это безобразное украшение Наследником. Все остальное Замор велел вычистить и проветрить.
Свою рабочую комнату, казенку, всесильный начальник охранного ведомства устроил в бывшей спальне Громола. Лжевидохин попал сюда обычным путем — через тайный ход и тайную дверцу, и по внезапности своего появления не застал вездесущего судью на месте.
— Ты распорядился насчет пигаликов? — спросил Лжевидохин, когда с опозданием в четверть часа прибежал только что поднятый с постели, но уже отвердевший в волевом выражении лица Замор.
— Несомненно, государь, — отвечал Замор с едва уловимой заминкой, которая свидетельствовала, что всесильный судья Приказа надворной охраны не сразу успел сообразить, о каком именно распоряжении идет речь.
— Отмени его, — сказал Лжевидохин и тем поставил приспешника в еще более сложное положение.
Он прошел к столу и взял, не присаживаясь, перо. В высокомерном лошадином лице его выразилась особенная неподвижность… на лбу проступила испарина.
— Ты же не умеешь писать, — заметил Лжевидохин.
— Я делаю тут кое-какие пометки, — смутился Замор.
— Покажи.
