Золотинка так и встрепенулась. Да, это был Лепель! Вдохновенный скоморох, поэт подмостков и отважный малый, который не знал благоговения перед властью обстоятельств и именно по этой причине вынул когда-то Золотинку из петли. Она кинулась к юноше, как к родному, и, хотя поостереглась выдавать себя, сияла улыбкой.
Лепель был очень слаб. Помолчав, он прислонился к змееву ребру и прикрыл глаза. Обросшие недельные щетиной, запавшие щеки говорили о далеко зашедшем истощении. И все же он выглядел самым живым и разумным человеком в царстве призраков. Не дожидаясь, когда юноша переведет дух, Золотинка высказала предположение, что змей мертв. И принялась толковать, что нужно поднимать людей, пока они еще ходят, и спускаться с гор. Ждать нечего.
— Ты разумный малый, — утомленно произнес Лепель, приоткрыв глаза. — Даже слишком. Но эти… — он повел рукой вокруг, — не сдвинутся. Змей слопал их волю, а остальное уже дело времени.
— Но змея нет, — повторила Золотинка.
— Они не знают об этом.
— А ты?
— Я облазил все эти похабные горы — выбраться отсюда непросто. Проще прикорнуть на снегу и заснуть.
— А там? — Золотинка показала назад, в ту сторону, откуда пришла по воздуху волшебная тропа, ныне бесследно исчезнувшая.
Полого спускаясь от скелета, снежные наметы переваливали белым сверкающим языком через закраину скал, и за ними открывался простор. Ущелье, заполненное по ложу рябым льдом, ширилось, горы расступались, и вдали угадывались зеленеющие склоны, которые наводили на мысль о лугах, о лесе, о чистых и быстрых речках, о хижине пастуха, о сером хлебе с солью и круге белого сыра…
Забывшись, глядел в эту даль и Лепель, словно впервые видел.
— Там?.. — проговорил он. — Там нужно сорок саженей веревки.
— А связать кафтаны, штаны, юбки?
— Я уж связывал, не хватило даже до первой осыпи.
— Это сколько?
Лепель лишь рукой махнул.
— Если всех подымем, наберем сколько надо.
— Всех не подымем. У меня на руках принцесса, она не встает.
— Принцесса Нута? — спросила Золотинка с не ясным и себе самой трепетом.
Лепель кивнул, не желая распространяться, глянул на измазанный змеевым навозом кончик обломка, который держал в руках, и уж собрался бросить, когда воскликнул:
— А гляди-ка — зерно!
— Покажи! — всунулся неказистый мужичок с мятым лицом в щетине, которая торчала даже из ноздрей.
— Да что ты? Где? — зашевелился народ. — Дай посмотреть! Зерно нашли! Зерно!
Вялое возбуждение охватило людей. Невольники, мужчины и женщины, дети, теснили друг друга, чтобы поглядеть на находку.
Лепель перевернул обломок кости, и точно — среди коричневого навоза предстала глазам белеющая крупинка. Тонкое продолговатое зернышко.
— Овес! — веско сказал кто-то.
— Тут что-то не так, — вкрадчиво вставила Золотинка. — Не обошлось тут без волшебства. Подумайте, где зерно было. И как оно уцелело? Зерно волшебное.
Молодая женщина с красными обмороженными щеками крикливо повторила:
— Зерно волшебное!
— Нужно посадить зернышко, вот что. В землю. Вот тогда узнаем, — опять встряла Золотинка. Но так скромно и ненавязчиво, что опять-таки два-три человека принуждены были развить и усилить эту мысль как свою. Нашлись и противники, которые держались иного мнения. Они приводили доводы, вроде того что «ишь ты! вот еще! ну да, конечно!» и, наконец, «мели, Емеля, твоя неделя!»
Изворачиваясь между спорщиками, Золотинка пробилась к Лепелю и тронула зерно пальцем… другой рукой она коснулась при этом за пазухой Сорокона и отстранилась прежде, чем возбудила возмущение толпы. Дальнейшее, все то, что обратилось потом в легенду, не требовало прямого вмешательства волшебницы и затраты душевных сил. Следовало только проследить, чтобы они ничего не перепутали и не напортили по дороге к чуду.
Толпа, увеличиваясь в числе, спустилась к обрыву. И здесь женщина с обмороженными щеками под бдительным присмотром крикунов затолкала зернышко в дресву, что забила расселину нависшей над пропастью скалы.
Чудо — ясное дело! — не заставило себя ждать. Не утих еще противоречивый говор, как яркий, словно язычок зеленого пламени, росток выбросил вверх изогнутый пружиной листик… Все замерло в благоговейном, похожем на безмолвную молитву молчании.
Листик развернулся и вышел в трубку, быстро вытягиваясь вверх, выше голов. Стебель толщиною в большой палец уже сгибался под собственной тяжестью, но продолжал расти. И вот уже тяжелая плеть перевалилась в пропасть и начала, увеличиваясь, опускаться. А из гнезда в расселине пробивались новые побеги невиданных размеров овса: они оплетали камни, заставляя людей пятиться, и пышной путаницей сваливались за край обрыва. Вниз по осыпи текла зеленая пена.
