Обычно мужики этим занимались только после славного похода на очередной выявленный прокол и охоты на нечисть чёрную, вернувшись в родовое поселения, живыми да здоровыми, к семьям своим. Ну, вроде там, хлеб, соль, банька, хорошо протопленная, мед сладкий да хмельной, деток потискать, да жёнку на ночь глядя согреть надо. А то серчают они в разлуки долгой, без мужиков своих. Грусть тоска их изнутри поедает. Ну а на следующий день, все вмести ходили к кузницу, вроде праздника у них. Вернулся мужик, уже хорошо…, а полностью целый, воздай хвалу. Кузнец мастер на все руки в деревни. И подкову прокуют если надо, и скотине копыта обрежет лишние, ну и за одно, мужикам нашим ногти на ногах обкромсает, а кому и подпилит чуток. Вот такой вот салон красоты у пращуров наших. Все при своём деле! Я бы сказал клуб по интересом…
— Сергей…, — рядом присела эта лиса, — а как у вас девицы ногти обрезают? — Фрида помешивала в котле, жирные куски, мяса суслика.
— Да так… — я стал показывать на своих руках. — Ножницы у них есть специальные для этого. Вот такие маленькие, в пол ладони твоей, вроде как у кузница, или щипцы, только крохотные. Тут ноготок подрежут, — я взял её руку и пояснял на пальцах, — тут вот заусеница болезненная. Вот это можно убрать ненужное, — я показывал на кутикулы, — ну а потом они их для пущай красоты, красят в цвет диковинный, алый, или сини, как сердцу угодно… — Вижу…, зря я всё это ей рассказал. По-моему думаю, я в этом мире себе всю жизнь испортил. Всё трындец, не отцепится теперь, не зря же ей прозвище дали Репей.
— Как лютики? — смотрит на мена преданными глазами.
— Ага… — киваю, — как Лютики. Или как синие море. Можно цветом морозной рябины, словно кровь. — Её зрачки расширились как у кошки голодной при виде жирного карася. Я не выдержал, и немного напел старую советскую песенку.
Ромашки спрятались, поникли лютики,
Когда застыла я от горьких слов.
Зачем вы, девочки, красивых любите,
Непостоянная у них любовь…
Всё вижу…, девка моя. Ваня…, я ваша на веки! Только стала, оглядываясь по сторонам, кому бы кровушку пустить, на краску, для коготков своих. Бедный суслик, или кто там следующий… А для меня плюс один. Теперь я её самый лучший друг на белом свети. Пусть только Гараун попробует меня обидеть… Она ему жопу на британский флаг своими самураями располосует. Ещё бы нашего богатыря расположить к себе. С этим труднее. Русы они такие…, хмурые, и чем ты больше балаболишь, тем меньше тебе веры. А я долго молчать не могу. Мне всё неймется… Только делом, больше не как. Видно это врождённое… Эх…, горемыка я горемыка… Как жрать то охота…
Я кушал руками…, нож только для меня был помеха. Хватал куски суслика жирными пальцами, впиваясь в него своими клыками, как тот дикий зверь, прихлёбывая горячий юшкой, смачно обсасывая белые косточки. Ещё немного и зарычу… Вкуснотища! Хлебушка бы сейчас. Но и так не плохо! Ох и наваристый бульон получился! Жирный конечно, как бы не пронесло… Всё больше не могу! Я откинулся на зелёную травку. В желудки стала разливаться приятное тепло, провоцируя меня на дремоту. Как спать охота…
— Колдун…, колдун Гей, вставай… — донеслось от куда-то из глубины моего сознания, бесцеремонно вырывая меня из моих сновидений, в котором я находился в городе Санкт-Петербурге. Меня аккуратно толкнули в плечо.
— Твоё время стеречь пришло… –
Я приподнялся на локти и огляделся. Тёмная ночь. Передо мной стоял Горыня.