— Понятно! — рассмеялся Пит. — Мы с тобой всегда любили подарки. Только я еще задолго до Рождества рыскал по дому в поисках сюрприза, а ты предпочитал терпеть и ждать. И еще мне помнится, — продолжал Пит, — что ты уже в детстве был скрытен донельзя. Я хвастался своими подарками всем соседям, а ты предпочитал держать их при себе и для себя.
— Да и теперь оба мы не слишком изменились, — согласился Шон, надеясь, что брат поймет намек.
— Что ж, оставляю тебя в обществе прекрасной незнакомки, — рассмеялся Пит. — Свадьба состоится, как и было обещано, в Новый год. Привезешь с собой свой подарочек?
— Видишь ли, — поторопился ответить Шон, — знакомство с семьей накладывает некоторые обязательства, которых я брать на себя не хочу. — Он говорил искренне. Да, они с Лией провели шесть волшебных дней (точнее, три), но кто сказал, что волшебство будет длиться вечно? Этот срок слишком мал, чтобы давать какие-то обещания. — Она не из тех женщин, которых стоит привозить на семейный праздник, — добавил он уже не вполне искренне, повторяя слова, которые говорил уже много раз о многих других женщинах. Пусть это не правда, зато объяснение удобное, и можно надеяться, что Пит больше не станет приставать к нему с расспросами.
— Типичное высказывание Шона Галлахера! — рассмеялся Пит. — Но, если спросишь мое мнение, старик, кажется, эта девчонка уложила тебя на лопатки. Сужу по голосу и по собственному опыту. Со мной тоже так было: сначала кажется, что это несерьезно, а потом… Ты просто еще сам не осознал, что влюбился по уши.
"Ошибаешься, Пит, — думал Шон несколько минут спустя, повесив трубку. — Я прекрасно знаю, что влюблен. Не понимаю только, что с этим делать. Согласись, трудно признаться самому себе, что испытываешь нечто такое, что всего несколько дней назад полагал выдумкой рифмоплетов».
Он был в разлуке с Лией менее пяти минут, а уже скучал по ней. Скучал по ее улыбке, мелодичному голосу, поцелуям…
Шон уже направился к дверям, когда какая-то мысль заставила его остановиться. Он вернулся к телефону и, полистав справочник, набрал номер.
— Кофе остыл, — холодно заметила Лия. Шон удивленно нахмурился. Почему она так холодна с ним? Обижается, что он заставил ее ждать?
— Извини, я не мог распрощаться раньше. А потом сделал еще один звонок, для тебя.
— Для меня? — переспросила она, разливая кофе по чашкам. — О чем ты?
— О твоей машине. — Благодарно улыбнувшись, Шон взял у нее из рук чашку. — Позвонил в гараж, попросил их забрать твой автомобиль с дороги, проверить и, если что-то сломалось, починить. Они позвонят, когда все будет готово.
— Очень мило с твоей стороны. Спасибо. — Улыбка ее сверкнула и погасла, словно неоновая вывеска.
— Теперь, когда телефон заработал, можешь позвонить своей маме и сказать, что у тебя все в порядке. И в агентство, если нужно. Когда ты выходишь на работу?
— После Нового года. Я взяла отгул, чтобы подольше побыть с мамой.
Шон нахмурился. Со словами все в порядке, но тон… Лия говорила, словно робот, запрограммированный на определенные реплики — без выражения, без интонаций, придающих словам смысл. Поставив чашку, Шон потянулся к ней.
— Иди ко мне!
Но она не двигалась, глядя на него тяжелым, сумрачным взглядом.
— Что-то случилось?
— Случилось? — с иронией повторила она. — Да, пожалуй. Кое-что. Так, пустяки. — Она вздернула голову; голос зазвучал резко. Но Шон чувствовал, что ее уверенность напускная. В душе идет какая-то внутренняя борьба. — Уже жалеешь о том, что в руки тебе свалился «маленький рождественский подарочек»?
Так вот в чем дело!
— Ты не должна была этого слушать! Только теперь, услышав собственные слова из ее уст, Шон понял, каким страшным оскорблением прозвучали они для гордой и ранимой девушки.
— Еще бы! — Лия вздернула подбородок, аметистовые глаза сверкнули золотистыми искрами. — Я же для тебя никто! Сувенир в честь праздника.
Эти ужасные слова, словно кислотой, обожгли ему сердце. Шон понял: чтобы защитить себя, он должен вступить на путь, по которому еще не готов идти, по которому, может быть, не сможет пойти никогда. Поэтому он выбрал иной путь — самый простой, испытанный и губительный. Гнев. Скрыть свое смятение под маской ярости.
Отвернувшись, Шон подошел к окну, за которым плакало дождем сумрачное небо.
— Так ты подслушивала у дверей! Тебе что, неизвестна старая пословица: «Не подслушивай — ничего хорошего о себе все равно не услышишь»?
— Я не подслушивала!
— Да неужто? Сколько мне помнится, я послал тебя сварить кофе!
— А я, сколько мне помнится, тебе не рабыня! Я могу спать с тобой, но это не дает тебе никаких прав ни на тело мое, ни на душу!
— А я могу спать с тобой, но это не дает тебе права лезть в мою личную жизнь! Какое тебе дело, о чем я разговариваю с братом? Тебя это не касается.
— Разумеется! Какое тебе дело до того, что чувствует игрушка, с которой ты уже наигрался и жаждешь от нее избавиться?
— Лия, нет!
Проклятье! Какой идиот придумал, что лучшая защита — нападение? Шон принял этот принцип на веру — и чего добился? Только еще сильнее обидел Лию, оттолкнул ее от себя еще дальше.
