Розовый дельфин (сборник) полностью

Бледный рваный желток солнца апатично подсвечивал одноликую пустыню, распростершуюся на множество километров в любую из сторон. Если взглянуть на местность с высоты птичьего полета, первое, что бросилось бы в глаза, – жутчайшая инфантильность застывшей картинки. Люди были редкостью здесь, как и вообще на этом преобразившемся шаре. Они предпочитали не встречаться друг другу, ведь теперь ничто не сдерживало их.

По правде, и тот самый полет был невозможен в том самом небе. Любой след являл собой мистическую редкость, звуков осталось немного, а земля давно не плодоносила. Когда-то активная, пышущая миллиардом самых различных инерций, сейчас Земля знала бесконечно малую дозу динамики.

Пустыня, обделенная песком, – странность, наполненная непонятными предметами и загадочными эффектами. Преобладали асфальт и камень, покрытый восхитительного рисунка паутиной трещин, где измордованный, где идеально цельный. При виде множественности битого камня и камня вообще создавалось ощущение, что когда-то на планете ширились бессчетные города, их было так много, что они срослись, образовав гиперсити, разрушенный потом до основания.

Во время путешествия по безграничной каменистости, как редкие зубы мудрости, встречались объекты чужой осмысленности. То были мерно гудящие в своей скрытой работе или подозрительно дремлющие приборы. Они, растущие прямо из бетона, запакованные в металлические панцири вместе со своей неведомой функцией, имели рост человека. Принадлежность этих машин туманна, сознание невольно вяжет их с встречающимися в пустыне гигантскими промышленными объектами. Вменяемый разум опасается приближаться к ним, поэтому никто не знает, во имя чьих интересов работают исполины. В гудении, источаемом молохами, улавливались ноты агрессии. В такие минуты даже дыхание живых существ становится неслышным. Воцаряется самый деспотичный звук, когда-либо слышанный человеческим ухом.

Это специфический звук кроветока невообразимой мощи, пульс государственного монстра, чей незыблемый фундамент вгрызся в раскаленный бетон. Гигантское тело, исполосованное бритвенными нитями проводов, распростерлось на километры и километры. Провода-вены пропускают сквозь существо электрическую вселенную невообразимой животворной силы, которую мотор-сердце распределяет дальше, по всему миру. Рельефные ребра аккумуляторов, подпирающие небо вышки, окислившиеся от перерабатываемой ярости батареи. Тысячи распределительных щитов со страшными значками, обозначающими смерть, и постоянный незыблемый гул, внедряющийся в сознание и будто говорящий с тобою.

Я кричал от боли и закрывал уши ладонями, когда оказывался слишком близко от чудовища, но гул его крови не уменьшался.

– Помнишь, когда-то мы видели города? – услышал я как-то от Алисы. Волшебное лицо ее светилось печалью, липкое эхо меланхолии наполняло патокой отрешения самые большие и в том, и в этом мире глаза. – Было все то же, но вокруг еще были здания… куски города, заброшенные, но узнаваемые. Мы уже несколько лет не видели ничего похожего на старый мир. Машины понемногу сровняли все это с землей и теперь убивают всякое напоминание.

Она имела в виду еще один странный предмет нового мира. Медленно ползущий и похожий на гигантского жука прибор, двигающийся заданно прямо и оставляющий за собой широкую ленту идеально гладкого камня вместо изрытой поверхности секундной давности. Ползало их много, одетых в сплошные тяжелые листы брони, не агрессивных, но загадочных, однообразно и механически исполняющих таинственную миссию. Не было возможности ни помешать им, ни помочь, возможно было лишь наблюдение.

– Где-нибудь еще что-нибудь есть, – сказал я с сомнением и с расстановкой. – Просто мы в другой стороне… Мы скоро увидим город, какой-нибудь старый город. – Зловещее «нибудь», имеющее огромное число подтекстов, испугало даже меня.

– Не увидим. – Лицо ее было прекрасно в серьезной задумчивости. – У меня давно ощущение, что не осталось ничего. Что мы были тут с тобой раньше, что тут был город, может, тот, который еще раньше мы знали по имени. А сейчас остались камни, и камни, и асфальт… и ничего больше.

– Мы тут не были. Просто планета стала однообразна, кажется, будто стоишь на месте.

В моей руке серел теннисный мяч, я ритмично мял его и подбрасывал.

Он все больше напоминал нашу планету.

– Знаешь, о чем я еще думаю? Что будет, – вселенные глаз ее не имели дна, – когда они сделают планету совсем ровной? Я об этих машинах. Заметил? Их стало гораздо больше. Как мы будем спасаться от собак, когда они выровняют планету? – Точечная комета страха почти незаметно скользнула с поверхности взгляда в задумчивую глубину выразительного ока.