В юном возрасте главный герой, маленький мальчик, проводит лето на даче вместе с родителями. Он восхищается трудолюбием своей заботливой мамы, которая делает все возможное, чтобы создать идеальную обстановку. Однако, отец проявляет недовольство и пренебрежение, не участвуя в домашних делах. В этом семейном рассказе о любви и непонимании, юный герой сталкивается с жестокостью отца и защищает свою маму. Воспоминания и сильные эмоции переплетаются, раскрывая сложные отношения внутри семьи и растущую силу детской мудрости. Открытия, обиды и поиски собственной идентичности сопровождают этот увлекательный рассказ, оставляя читателя задумчивым о природе семейных связей и значении любви.
Мне тогда было около семи лет. Маленький, аккуратно одетый, опрятный мальчик. Мать даже на даче не давала мне распоясаться и лишний раз запачкать руки. Кажется, уже тогда на моём носу жучками бегали веснушки, а за солнечный май мои волосы приобрели чуть более светлый каштановый оттенок.
Кажется, это было в июне. Хорошо помню, как цвели садовые розы, летнее солнце обжигало по-особому горячо, дождей же почти не было, а если и были, то оставляли после себя приятную прохладу и свежесть, разбавляя знойное утро своим вкусом. Но этот вкус чувствовался недолго. Совсем скоро жара брала верх и иссушала замученную солнцем землю.
Помню, это было на даче. Помню недовольную мину отца и причитания по дороге. Он, в отличие от нас с мамой, никогда не горел желанием ехать туда, особенно в свои выходные. В машине всегда был груб, не стесняясь мамы и меня, открывал окно и поливал отборными словечками не угодивших ему автолюбителей. А мама закрывала мне уши, но я всё равно всё слышал. Каждую такую поездку мой словарный запас пополнялся, но почему-то пустить его в ход не решаюсь до сих пор. Думаю, я боюсь стать таким же, как он.
Когда мы приезжали, нас ждала капитальная уборка. То есть маму. Она везде мыла, залезала даже в мышиные норки, пылесосила, вытирала пыль, а после обычной мойки полов брала тряпку и мыла всё вручную с мылом, после чего кухня, баня и беседка сияли такой чистотой, что можно было надеть белые носки, пройтись по каждому из домиков, и они бы остались чистыми. Одновременно с этим мама успевала готовить на всех обед и гарнир к вечернему шашлыку, а ещё следить за мной и развлекать.
Уже в столь юном возрасте я восхищался трудолюбием мамы и старался во всём ей помогать. Чаще всего, конечно, я лишь делал хуже и отвлекал её: то рассыплю что-то, то пролью, испачкаю, разобью, сделаю наоборот. Но эта любящая и нежная женщина всегда прощала меня, позволяла повторить и помогала убирать, всепрощающе смеясь и улыбаясь мне.
Один лишь отец недовольно бурчал, становясь похожим на кастрюлю с компотом. Он ходил туда-сюда в попытках приготовить шашлык, заносил в дом грязь и надменно обращался с мамой, совершенно не чувствуя мук совести за её рабский труд.
Отец всё воспринимал, как должное: ведь он работает, приносит в семью деньги, он — защитник и добытчик. Ему нужен отдых! А бабская, точнее рабская работа по дому, — совсем не его дело. И ничего, что мама тоже работает, ничего, что отводит и забирает меня из школы, водит по кружкам и врачам. Она работает из дома, а значит ничего не мешает ей заниматься и всем остальным. И вообще, отец не считал мамину работу чем-то серьёзным. Он вообще не считал, что она может уставать.
После сытного и вкусного ужина с шашлыком из курочки и хрустящего после объятий пламени хлеба, мама укладывала меня спать. У меня была своя маленькая комната на первом этаже. После материнских поцелуев, сказок и укутывания в одеялко я смотрел в тёмное окно. Каждый день ложился спать строго в 21:30 и мог наблюдать за закатными лучами солнца — как же красиво они исчезают — какие разнообразные оттенки показывались в небе, и слива, растущая подле окна, создавала красивую картину на фоне звёзд, постепенно рождающихся на небесном полотне. Эту изумительную картину сопровождали разного рода звуки: я слышал кузнечиков и лягушек, бессмысленно болтающих в ночи, порой пугающие скрипы, исходившие из глубины дома, бывало, проезжали машины — их я считал. Иногда слышались редкие, но звонкие и весёлые голоса прохожих, только вот слов никогда не мог разобрать. Постепенно, утопая в ночи, её голосах и изображениях, я засыпал, растворяясь в затемнённой комнате.
На следующий день мама принималась за наш небольшой садик. Она просыпалась рано, оставляя меня и отца в постелях, готовила завтрак, а затем отправлялась туда.
Участок наш был совсем небольшой: помещал домик, сливу за ним, баню и садик, который находился между баней и нашим домиком. Среди цветов была тропинка между двумя домами, а рядом крохотная полянка с мангалом, качелями и беседкой, где я чаще всего играл.
Когда я проснулся, отец ещё спал. Завтрак нашёл на столе — манная каша, заботливо прикрытая тонким полотенцем. Каши я не любил, поэтому, съев пару ложек, осторожно сливал её в раковину, не забывая следить за звуками, чтобы не быть пойманным. Затем переодевался и с радостной улыбкой бежал к маме — знал, что она в саду. И бежал изо всех сил мимо цветов и кустов, чтобы скорее присоединиться к ней.
Садовые розы уже расцвели. Тёмно-бордовые бархатные лепестки пышным слоем обременяли стебель. Они были похожи на бальное платье богатой леди, будто юбки слоились и заворачивались в прекрасный томный цветок. А сама ножка цветка была такого приятного, зелёного оттенка, так красиво дополняющая своим сочетанием сам цветок.
Вскоре проснулся папа и оставил то, из-за чего мне этот день так ясно запомнился.
Недовольный он вышел на крыльцо, разглядел нас и уже издали начал свою грубую, крикливую речь:
