Я захохотал. Мне приходилось выслушивать подобное каждый месяц уже в течение полутора лет. Раньше меня это не задевало так сильно, но сейчас все накопилось: дождь и грядушая субботняя ночь, мои последние заходы в библиотеку, а теперь и жалобы Ча-ка — они-то и вывели меня из себя.
Я захохотал.
Чак густо покраснел.
— Ты смеешься надо мной!
Он поднялся и зло взглянул на меня.
— Нет, что ты, — сказал я, — я смеюсь над собой. Не ждал, что твои слова меня заденут. Я узнал о себе кое-что смешное.
— Что?
— С годами, оказывается, становишься сентиментальным. Это открытие меня и рассмешило.
Он вздохнул, повернулся и отошел к окну. Сунул руки в карманы, обернулся, взглянул на меня.
— Разве ты несчастлив? — спросил он. — Там… в глубине души, я имею в виду. У тебя есть деньги, ты ничем не связан.
— Успокойся, я счастлив, — ответил я. — Давай не будем вспоминать об этом. Вот и кофе у меня остыл.
Чак снова вздохнул и повернулся к окну. Яркая вспышка осветила его профиль, голос ему пришлось повысить: ударил гром.
— Извини, — услышал я будто издалека. — Мне просто кажется, что самый счастливый из нас — ты.
— Я? Не бери в голову, это погода всех достала. На тебя тоже плохо действует.
— Ты, как всегда, прав, — сказал он. — Взгляни! Я не видел такого дождя уже несколько месяцев…
— Небеса копили его в расчете на сегодня.
Он фыркнул.
— Я пока схожу вниз за кофе и сэндвичами — перекусить перед дежурством. Тебе что-нибудь принести?
— Спасибо, не надо.
— О’кей. Сейчас вернусь.
Он вышел, посвистывая. У него никогда не бывает продолжительных приступов. Настроение, как у ребенка, скачет вверх-вниз, вверх-вниз… Страж Ада для него, наверное, самая подходящая работа: она требует максимальной, но непродолжительной концентрации внимания. Говорят, название нашей службы произошло от старинного летательного аппарата. Кажется, армейского вертолета. Мы отсылаем “глаза” на рассчитанные заранее орбиты — они могут вращаться в небе, зависать над землей и летать задом наперед, как те машины в далеком прошлом. Мы следим за порядком в городе и на окраинах. Эта — не самая трудная работа на Лебеде. У нас нет привычки заглядывать в чьи-то окна или посылать “глаза” кому-нибудь на дом. Если, конечно, нас не попросят. Наши показания рассматриваются в суде как свидетельские, и если мы успеваем нажать пару кнопок, то предоставляем видеозапись событий. Иногда на место происшествия мы посылаем людей или роботов — в зависимости от того, какая требуется помощь.
Преступления на Лебеде редки, хотя все до одного, даже дети, носят с собой оружие. Каждый прекрасно знает, кто на что способен, и немного найдется мест, могущих послужить укрытием преступнику.
В основном, мы занимаемся воздушным движением и поглядываем за местной фауной (она-то и заставляет нас носить оружие).
ОПНФ — так мы называем нашу должностную обязанность — Организация по Предохранению Нас от Фауны. Поэтому все сто тридцать “глаз” снабжены ресницами сорок пятого калибра.
Здесь встречаются весьма миловидные существа: медвежонок-панда, например. В сидячем положении не превышает трех футов. Большие шелковистые квадратики ушей, пегая, в завитушках шкурка, круглые, ясные карие глаза, розовый язычок, нос кнопкой, пушистый хвост, остренькие мелкие зубки с сильнейшим ядом… Охочий до внутренностей млекопитающего, как кошка до валерьянки.
“Кусака”, наоборот, выглядит под стать прозвищу: пресмыкающееся с панцирем, защищающим голову, три шипа — над глазами и у самого носа. Полуметровые ноги, хвост с четырьмя шипами, который “кусака” задирает вверх всякий раз, когда гонится за добычей, и ко всему прочему — длинные острые зубы.
Есть еще земноводные, приползающие с залива или с реки. Они еще более уродливы и опасны.
Вот почему существуем мы, Стражи Ада — и не только на Лебеде, но и в остальных колониях. Между путешествиями я не раз работал Стражем и знаю, что они нужны везде.
Чак отсутствовал дольше, чем я ожидал, и вернулся к тому времени, когда я имел полное право покинуть пост. Но у него был довольный вид, и я ничего не сказал. На воротничке были заметны следы губной помады, а по лицу гуляла усмешка. Я пожелал ему всего хорошего, взял трость и спустился вниз, где меня ждал холодный душ.
Идти два квартала пешком к оставленной на стоянке машине мне не хотелось. Я вызвал по телефону такси.
Элеонора решила устроить себе выходной и ушла после ленча, служащие закончили работу на час раньше — здание мэрии пустовало, и мои шаги гулко звучали в полумраке пустого коридора. Пятнадцать минут я ждал у парадных дверей, прислушиваясь к мурлыканью дождя и бульканью воды в водосточной трубе. Дождь хлестал по тротуарам и сотрясал оконные стекла, до которых было холодно дотрагиваться.
Едва я увидел, что творится на улице, планы провести остаток дня в библиотеке рассеялись как дым. “Завтра или, в крайнем случае, послезавтра”, — решил я. Вечер располагал к хорошему ужину, горячей ванне, бренди и чтению. Можно раньше лечь спать. В такую погоду хорошо спится…
Такси остановилось перед входом. Раздался гудок. Я выбежал наружу.
