В силу такого размышления князь свернул с дороги и поскакал полями. В задумчивости он не смотрел, куда несет его конь. Поэтому он немало удивился, когда, подняв голову, увидел перед собой изгородь сада Шестуновых. Большая собака, пробравшаяся из сада через нору под забором, с громким лаем стала кидаться на лошадь.
– Дружок! Дружок! Подь сюда, пес неладный! – послышался из-за изгороди молодой женский голос.
Молодой князь встрепенулся. Не она ли, Елена Лукьянична, гуляет в саду?
Подъехав вплотную к забору и привстав на стременах, он заглянул в сад: невдалеке он увидел завернутую в теплую телогрею Аленушку. Она была одна.
– Здравствуй, боярышня! – радостно проговорил он.
Девушка испуганно вскрикнула. Потом узнала князя и покраснела.
– Здравствуй… – тихо ответила она.
– Испугалась?
– Да.
– Ужли я такой страшный?
– Нет, какое же!.. Я так…
– Что ты, будто похудела с той поры, как я тебя видал? Здорова ли?
– Благодарствую. Здорова, слава богу. Как ты здоров?
– Мне что! Здоров… Только вот тоскуется все.
– Тоскуется? С чего же это кручина напала? – спросила Аленушка, успевшая оправиться понемногу от своего смущения.
Она теперь испытывала только легкое приятное волнение.
– Сказал бы, да боязно.
– Чего?
– Ты осерчаешь.
– Вот на! С чего же мне серчать?
– Ну ин ладно! Была не была, скажу! Злая тоска меня гложет с той поры, как тебя увидал я. Покой забыл… Все мерещутся мне и манят-зовут очи твои светлые…
Вспыхнула боярышня до того, что слезы на глазах выступили.
– Полно… Зачем смеешься? – пробормотала она и вдруг круто повернулась. – Прощай, княже!
– Боярышня! Постой! Повремени малость!
Но Аленушка почти бегом направлялась из сада.
– Ведь сказывал я, что осерчаешь! – с горечью проговорил Алексей.
Девушка сразу остановилась как вкопанная.
– Нет, не осерчала я, – воскликнула она, – а только… только самой мне так же тоскуется!
Потом она опрометью бросилась бежать.
Алексей с радостной улыбкой посмотрел ей вслед.
– Голубка моя! – прошептал он.
На другой день он опять подъехал к этому же месту.
Аленушка, смущенная более, чем накануне, уже была там, словно поджидая его.
Так и пошло за обычай видеться каждый день, если этому не препятствовала погода.
Уже с третьего свидания Алексей не удовольствовался разговором через изгородь, а перебрался в сад.
Сперва свидания были короткими, потом становились все длиннее, по мере того как все горячее делались речи, и наконец одно из них, самое долгое, закончилось обоюдным признанием.
Вспоминал все это Алексей, и радостная улыбка играла на его губах.
«Можно ль было ждать счастья такого!» – думал молодой князь.
Потом лоб его слегка омрачился.
«Что-то впереди ждет? Будет ли там счастье? Э! Что о том раздумывать! Пока хорошо, и надо за то Бога благодарить, а там с Его помощью святой все устроится!..» – решил он и со спокойным сердцем поскакал к недалекой уже Москве.
Тихо в озаренной светом лампады опочивальне боярышень.
Легкая дрема клонит Аленушку. Вот-вот, сейчас сладкий сон охватит ее. Вдруг боярышня очнулась от дремоты и приподняла голову от подушки: ей показалось, что слышит заглушенные рыдания.
Но снова все тихо.
«Померещилось», – подумала девушка.
Но вот опять…
– Дуняша! Ты плачешь?
Ответа нет.
Аленушка поднялась и подошла к постели двоюродной сестры.
Дуня лежала лицом в подушку. Аленушка видела, как тело ее вздрагивало от рыданий.
– Что с тобой? Дуняша! Родная моя! – с волнением вскричала Елена Лукьянична, наклоняясь и обнимая свою родственницу и подругу.
– Поведай, о чем плачешь? Быть может, недужится? Так я пойду Панкратьевну разбужу либо матушку…
– Ах, милая! Ах, голубушка! Тяжко мне, тяжко, силушки нет! – воскликнула, быстро поднявшись и садясь на постели, Дуня.
– Болит что?
– Да, да! Болит!
– Что?
– Сердце.
– Сердце?
– Да! От тоски болит, от кручины такой, что не мил мне свет божий!
– Господи! С чего тоска такая напала?
– С чего? Слушай! Я сегодня… Ты долго с гулянья не возвращалась. Пошла я тебя звать… И в саду видела тебя с князем Алексеем…
Аленушка отшатнулась от нее.
– Видела? – переспросила она, побледнев.
– Все видела, как он целовал-миловал тебя… Не бойся, никому не скажу… Как обнимал тебя видела, в очи любовно заглядывал… А что же я за бездольная? Чем я хуже? Али лицом дурней? Али разумом не горазда? Чай, не хуже тебя! За что ж мне-то счастья не дано? Али я целовать жарко не сумела б? Да я, кажись, как обвила б его руками своими белыми, так и не выпустила бы – помри со мной, а не расстанься, милый, желанный! – говорила Дуняша.
Ее темные волосы расплелись и рассыпались по белым, как мрамор, обнаженным плечам, глаза горели. В этот миг она была чудно хороша.
На Аленушку речь ее родственной подруги произвела странное действие. Она почувствовала, как что-то нехорошее, недоброе поднимается в ее душе. Ревность змейкой прошла у ней по сердцу.
– Алексей мне люб, и я люба ему… Поклялся он, что век меня одну любить будет. И лучше жизни лишусь, чем отнять кому дам его у меня! – сурово проговорила она, едва Дуня закончила речь.
– Твое счастье крепкое. Кто же сможет отнять от тебя князя?
– А ты?
– Я? Мне иной люб.
