– Хоть и сын мне, а прямо скажу: вахлак! Совсем на молодца не похож. Таким ли я был в его годы! Эхма! Вспомнить любо! Да и теперь я, даром что уж пожил немало, а двух таких парней перещеголяю. Ей-ей! Хоть на травле, хоть в битве… Ты смеешься? А? Ишь какая! И не грех? А зубки-то, зубки! Что жемчужины! Нет, не такого тебе мужа надо, Аленушка, как он!
– По мне лучше не надо.
– Потому, что еще разумом ты – дитя малое. А что, к примеру молвить, за такого старичка, как я, пошла бы ты замуж?
– Да у меня есть жених, иного не нужно.
– Знаю, что есть. Ну а если б не было, так скажем, а посватался б старичок, пошла бы?
– Коли матушка с батюшкой приказали б, пошла бы.
– Ты – дочка хорошая… А по доброй воле, стало быть, не пошла?
– Слезами обливаючися под венец стала б, не токмо что…
– И напрасно, напрасно! – быстро заговорил Фома Фомич. – Со стариком счастливей была б. У молодого ветер в голове. Сегодня любит, а завтра другая приглянулась – он и разлюбил…
– Ну, Алеш… то бишь Алексей Фомич не таков! – воскликнула боярышня.
– Все они на один покрой! Да ты-то почем знаешь, что Лешка не таков? Раз всего и видела, а уж и душу его выведала. Али, может, виделась с ним? А? Тайком? Да? Где-нибудь во садочке зеленом? Что ж молчишь?
Аленушка сидела красная как кумач.
– Нет… – пробормотала она.
Князь слегка насупился:
– То-то, нет! Ох, девицы, девицы! Глаз за вами нужен зоркий! – Потом он продолжал в прежнем тоне: – А ты напрасно стариков лаешь, напрасно! Вышла б замуж за старика – не житье было б, а масляница! В парче да в бархате ходила б, пила, ела на золоте…
– А зачем мне парча да бархаты?
– Не нужно тебе нарядов дорогих? Ах ты, родная моя! Ты то подумай – теперь ты кралечка, а одень тебя в ткани золотые – прямо раскрасавицей станешь! Этакая ты красота, этакая!.. – говорил, захлебываясь, старик. – Ангел просто!.. Золоташка моя!
– Ой, боярин! – вдруг вскрикнула боярышня.
– Чего ты? Это, что я поцеловал-то тебя? Так ведь я по родству… А она испугалась! «Ой, боярин!» – кричит… Ну, как не сказать, что прелесть, а не девица? Лебедь сахарная!
Он опять потянулся было ее поцеловать, но она отстранилась.
– Не хочешь? Ну, не буду, не буду! Погоди, когда-нибудь вдосталь нацелую зато, хе-хе!
Дверь скрипнула.
– Лука Максимыч с Марфой Сидоровной прибыли, – доложил холоп.
Фома Фомич, как по волшебству, принял самый невозмутимый вид.
– Вот и отлично! Я и то их заждался!
Аленушка воспользовалась приходом слуги и убежала к себе наверх.
Вечером этого дня между Лукою Максимовичем и Фомою Фомичом был какой-то таинственный разговор, после которого хозяин, выйдя вместе с гостем из комнаты, чтоб проводить его до крыльца, как-то смущенно моргал глазами, а старый князь, распрощавшись с Шестуновым и усевшись на коня, шепнул ему:
– Пока что ничего не сказывай!
На это Лука Максимович поспешно ответил:
– Ладно! Ладно!
По отъезде гостя такой же таинственный разговор произошел между Лукой Максимовичем и его женой, а на другой день, поутру, Марфа Сидоровна приказала холопкам поспешить с шитьем приданого.
– Алеша, что ль, прибудет скоро? – дрогнувшим от радости голосом спросила Аленушка.
– Да… Нет… Так… Лучше поспешить… – смущенно пробормотала мать.
Растерянность матери не укрылась от зоркого глаза боярышни и, странное дело, заставила тревожно забиться ее сердце.
«Ах, приезжал бы скорей желанный мой!» – все чаще и чаще с этого дня стала мелькать тоскливая мысль в голове Аленушки.
К июлю месяцу шитье приданого уже заканчивалось.
«Вот приехал бы теперь Алешенька – хоть сейчас свадьбу играть», – думала Аленушка.
По мере приближения работы к концу все сумрачнее становилось лицо Марфы Сидоровны, и дочка ее даже не раз подмечала, что боярыня украдкой смахивала слезы. Когда же Аленушка спрашивала о причине грусти, Марфа Сидоровна только отмахивалась и бурчала:
– Э-эх! Знала б ты, дитятко!
Однажды Лука Максимович, отведя в сторонку жену, спросил:
– Ну, что приданое?
– Да уж конец, почитай, работе, – ответила боярыня.
– Ну, надо теперь сказать Ленке…
– Просто уж и не знаю как!
– Пустое! Ну, всплакнет маленько.
– Нет, я знаю ее – добра-добра и послушна, а уж если упрется, так что хошь делай, не поддастся…
– Я по-свойски с ней тогда, с глупой, поступлю: таких оплеух надаю, что света не взвидит!
– Ничего этим не возьмешь. Силком придется везти в храм, а она так вопить будет, что сором на всю Москву!
– Гмм… Как же быть?
– Ума не приложу?
– Вот напасть! И вздумалось ему, старому… Ты уж как-нибудь устрой так, чтобы мирно все, тишком да ладком.
– Загадку загнул!
– Уж устрой, пораскинь умом – вы, бабы, на всякие хитрости доки.
– Да я, ей-ей, не знаю, как и приступить.
– Э! Что толковать! Должна устроить! А не устроишь – твои бока моих кулаков отведают! Чай, вкус-то их не забыла? Вот тебе и весь сказ мой!
Промолвив это, хмурый, как осеннее небо, Лука Максимович круто повернул от жены, а Марфа Сидоровна только развела в раздумье руками.
– Вот так горе мое горькое! Что хочешь, то и делай! Бе-е-да! – проворчала она.
