«Даст ли, старый, хлебушки? – думал Иван. – Хоть бы краюшечку заплеснелую… Все детки отвели бы душу… Бедные мои, горемычные! Буду в ногах у него валяться, слезно молить… Поверну на милость его сердце… Ужли не даст? даст, даст! – почти с уверенностью подумал Иван, забыв, как несколько минут назад был твердо уверен в противном. – Даст! Бог пошлет для детушек!».
И несчастный мужик решительно постучался в дверь избы Кузьмича.
Тихо в избе Ивана. Лучина догорает, но хозяйка не думает вставлять в светец новую. Задумалась она, низко уронив на грудь голову. Дети присмирели. Они ждут, напряженно прислушиваясь к каждому шороху, не отец ли идет. В их представлении появление отца связывалось с появлением хлеба. Они не сомневались, что попытка отцова добыть «хлебушки» увенчается успехом. Миколушка уже мечтал о том, как он будет смаковать хлеб, какой он душистый, мягкий…
Чу! Шорох! Все встрепенулись. Но это не отец, это ветер стукнул дверью в сенях. Опять все притихли. Вдруг Миколушка вскочил.
– Тятька! – вскричал он.
Действительно, с крыльца ясно донесся шум шагов. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Иван. Взглянула на него жена и ахнула: он был бледен как мертвец.
Дети воскликнули:
– Принес хлебушки?
Отец не отвечал им. Он сбросил овчину и грузно опустился на лавку.
– Что же хлебца, тятька? – спросил Миколка, тараща свои обведенные синевой глазенки.
– Нетути хлебца, касатик!.. – не сказал, а скорее простонал Безземельный. – В ногах у Кузьмича валялся – не дал!
Иван закрыл лицо руками. Миколушка уткнулся лицом в колени матери и заплакал, приговаривая:
– Ах, как есть хочется!.. Хлебушки бы!
Другие дети грустно поникли головой.
Отдернул руки от своего лица Иван, посмотрел на семью: дети сидели, как замерли, Миколушка плакал, по бледно-желтому исхудалому лицу жены медленно катились крупные слезы.
Ни слова не сказал Иван, встал и опять накинул на плечи овчину. Потом взял со стола большой хлебный нож.
– Ты куда, Иванушка? – спросила, сквозь слезы, хозяйка.
– Куда? – глухо ответил муж. – Хлеба добывать! Ну и не поздоровится же теперь тому, кому со мной повстречаться придется! Уложу его – не пикнет!
И он потряс в воздухе ножом.
– Иван! Побойся Бога! Что ты надумал! – в ужасе вскричала жена.
Но Иван, не ответив, вышел из избы.
– Ну и темь же!.. Да и погода ж! Эвон и избы его не найдешь… Долго ль мимо пройти в мраке таком?! И луна, как на грех, реже проглядывает… И понесла меня нелегкая! Экую глупость сотворить, – ворчит, кутаясь в шубу, боярин, грузно ступая по сугробам снега одной из глухих улиц Москвы.
Вдруг он почувствовал тяжелую руку на своем плече, и глухой голос проговорил над его ухом:
– Скидай шубу, боярин, да молись Богу… Конец тебе пришел!
Холодное лезвие ножа коснулось его горла. Однако путник не потерялся. Он с силою оттолкнул грабителя.
– Молись сам лучше о душе своей грешной – пристрелю! – грозно воскликнул он.
Слышно было, как щелкнул курок пистоли.
Луна проглянула из-за облаков и осветила лицо боярина.
– Правитель Борис Федорович! – в ужасе вскричал разбойник и вдруг бухнулся на колени. – Прости! Не погуби! – завопил он.
– Брось нож! – приказал Годунов.
Иван – это был он – далеко отшвырнул ножик.
– Смилуйся! Не ради корысти – ради хлеба пустился на такое! – продолжал молить Безземельный.
– Не врешь? – спросил правитель, смотря на лицо разбойника, казавшееся еще бледнее от неясного лунного света.
– Вот те крест! Посмею ль врать… Дети с голоду помирают. Хлеба корки черствой нет…
Годунов молчал.
– Ладно… После потолкуем… – наконец промолвил он. – Избу Кузьмича знаешь?
– Ведуна-то? Как не знать! Тут недалече.
– Вставай да проводи меня к нему.
– Боярин! Простил ли ты меня, окаянного? – причитал Безземельный, все еще не поднимаясь с колен.
– Сказал – после потолкуем. Веди! – приказал Борис Федорович.
Иван поднялся.
– Ступай впереди. Да помни – пистоль у меня наготове. Чуть что – пристрелю!
– Помилуй, боярин! Да нешто у меня креста на шее нет, чтоб я…
– Ладно, ладно! Веди уж знай!
Они зашагали. Луна то показывалась, то скрывалась. Иван вел Годунова по узким переулкам. Вышли к устью Неглинной.
– Вот и его лачужка… – сказал Безземельный.
Годунов различил покосившуюся ветхую избенку.
– Спасибо. Скажи, будешь еще промышлять разбоем? – спросил Борис Федорович.
– Ни в жисть! Впервой ведь сегодня вышел… Слава богу, не попустил Он до греха.
– Тебя как звать?
Недавний грабитель испуганно взглянул на Годунова:
– Не погуби! Отпусти!
– Да я не хочу губить тебя!
– Зачем же спрашиваешь, как звать?
– Мое дело. Говори!
– Иваном Безземельным… – уныло проговорил тот.
– Узнаю, каков ты человек. Коли взаправду только впервой, да и то с голоду, на разбой вышел – не забуду тебя милостью; если соврал ты – тогда берегись!
– Ей же богу!..
– Хорошо! А теперь запомни: ни отец родной, ни мать родная слова единого слыхать от тебя не должны о том, кого ты тут видел. Затаи в душе это и крепко храни до скончания живота. Слово проронишь – себя погубишь. От меня никуда не сокроешься – на дне речном в песок заройся, и то сыщу! – грозно произнес Годунов.
