– Ты думаешь, что мы мягкие, добрые родители, и чувствуешь себя безнаказанным? – произнес он, как всегда, спокойно. – Ты думаешь, что, пока ты несовершеннолетний, на тебя нет управы, но ты ошибаешься, Барт. Мы все живем в цивилизованной стране, где люди должны подчиняться законам. Никто не смеет преступить закон безнаказанно, даже президент. А самое тяжелое наказание для непослушных детей – запереть их, чтобы они не могли свободно гулять и играть.
Я молчал. Папа продолжил:
– Мы с мамой решили, что терпеть твое поведение больше нельзя. Поэтому, как только я договорюсь, ты поедешь на прием к психиатру. Если ты и тогда будешь упорствовать, мы оставим тебя на попечении врачей, которые найдут способ заставить тебя вести себя как нормальный человек.
– Вы не можете! – закричал я, напуганный тем, что меня запрут в сумасшедшем доме навеки. – Я убью самого себя!
Папа строго посмотрел на меня:
– Не убьешь. И не думай, что ты умнее нас с мамой. Мы с твоей мамой противостояли и не таким, как ты, десятилетний дерзкий ребенок. Помни это.
А вечером, когда я лежал в постели, я услышал, как мама с папой кричат друг на друга. Кричат так, как я еще ни разу в жизни не слышал.
– Как тебе пришла в голову мысль послать Барта на чердак, Кэтрин?! Неужели ты не понимаешь? Неужели нельзя было приказать ему оставаться до моего прихода в своей комнате?
– Нет! Это не наказание. Он любит свою комнату. У него в комнате есть все, что нужно для удовольствия. А вот чердак – это не удовольствие. Я сделала то, что была обязана.
– Обязана? Кэти, ты что, не понимаешь, чьими словами ты сейчас говоришь?
– Ну что ж, – ледяным голосом проговорила мама, – разве я не предупреждала тебя: я – сука, которая всегда заботится только о себе.
Они повезли меня к врачу на следующий же день. Посадили там в кресло и приказали ждать. Нас позвали. Мама с папой вошли со мной. За столом сидела женщина. Выбрали бы, по крайней мере, мужчину. Я сразу возненавидел ее за то, что ее волосы были такие же черные и блестящие, как у мадам Мариши на старой фотографии. Ее белая блузка вздымалась на груди так сильно, что я отвернулся, чтобы не видеть.
– Доктор Шеффилд, вы с женой можете подождать за дверями, мы с вами поговорим позже.
Я с тоской глядел вслед уходящим родителям. Никогда еще я не чувствовал себя так неуютно, как тогда, когда мы остались с ней наедине и она посмотрела мне в глаза своими добрыми глазами, скрывающими темные мысли.
– Тебе бы не хотелось быть здесь, правда? – спросила она.
Я ничего не ответил.
– Мое имя – доктор Мэри Оберман.
Ну и что?
– Посмотри, здесь на столе есть игрушки… может быть, ты что-то выберешь?
Игрушки… я же не младенец.
Я метнул на нее взгляд. Она отвернулась, и я понял, что она почувствовала неловкость.
– Твои родители говорят, что ты любишь играть роль другого человека. Наверное, у тебя нет товарищей по играм?
Конечно нет. Но это не ее дело. Идиотка, я был бы последний простак, если бы рассказал ей о Джоне Эймосе и что он мой лучший друг. Когда-то моим другом была бабушка, но она предала меня.
– Барт, конечно, ты можешь продолжать молчать, но этим ты только принесешь еще большую боль тем, кто тебя любит. Но ведь и тебе сделали больно, тебе больнее всех. Твои родители хотят помочь тебе. Поэтому они привели тебя сюда. Ты должен сам себе помочь. Расскажи, что тебе приносит радость и счастье. Расскажи, что тебя тревожит, расстраивает. И нравится ли тебе твоя жизнь.
Я не скажу ей ни нет, ни да. Ничего не стану говорить. Она начала объяснять, что люди замкнутые, которые ни с кем не делятся своими проблемами, могут себя разрушить эмоционально.
– Ты ненавидишь своих родителей?
Не стану отвечать.
– А своего брата Джори ты любишь?
Да, с Джори у меня все в порядке. Просто было бы лучше, если бы он не был таким уж ловким и красивым. Был бы как я.
– А что ты думаешь о своей приемной сестре Синди?
Наверное, мой взгляд ей все рассказал, поэтому она что-то записала в тетради.
– Барт, – начала она снова, отложив ручку. Глаза ее глядели по-матерински добро. – Если ты отказываешься отвечать, то у нас не остается иного выбора, как положить тебя в больницу, где много врачей, а не один будут пытаться восстановить твое психическое здоровье. Никто там плохо с тобой обращаться не будет, но это совсем не так приятно, как быть дома. Там у тебя не будет своей комнаты и своих вещей, а родителей ты будешь видеть раз в неделю, да и то на час. Не думаешь ли ты, что гораздо лучше нам договориться и соединить наши усилия? Что случилось с тобой этим летом, почему ты так изменился? Вспомни.
Нет, не хочу, чтобы меня запирали в сумасшедшем доме с кучей придурков, которые больше и наверняка злее, чем я… и к тому же я не смогу тогда навещать Джона Эймоса и Эппла…
Что мне делать? Я вспомнил строчки из дневника Малькольма и как он умел только делать вид, что поддается на уговоры, но сам всегда делал лишь то, что хотел.
Я начал плакать, сказал, что обо всем сожалею, причем сказал так искренне, что даже сам поверил. Я сказал:
