– Позорную правду и о вас также, – холодно ответил он. – Если вы опозорите нас, вы опозорите и себя. И помните: мы были всего лишь детьми. На чьей стороне, как вы думаете, будет суд и общественное мнение: на нашей или на вашей?
– Остановитесь для вашего же блага! – прокричала она, когда мы с отцом выходили из зала, причем отец уводил меня почти силой, а я все время оглядывался, мучимый жалостью к ней. – Верни мне свою любовь, Кристофер! Дай мне искупить свою вину!
Папа резко обернулся, кровь бросилась ему в лицо.
– Я не смогу простить вас! Вы до сих пор думаете лишь о себе! Мы – чужие люди, миссис Уинслоу. Я бы с радостью забыл вас.
«Ах, папа, – подумал я, – ты ведь будешь жалеть потом об этом. Пожалуйста, прости ее».
– Кристофер, – позвала она еще раз надломленным старческим голосом. – Если вы с Кэти снова полюбите меня, я буду помогать вам. Я обеспечу ваше существование. Я могу много сделать.
– Что, деньги? – со скорбной усмешкой произнес он. – Вы собираетесь откупиться от нас? У нас достаточно денег. У нас счастливая семья. Мы прошли через ад и выжили, сумели сохранить любовь, но мы никого не убивали, чтобы достичь всего того, что имеем.
Не убивали? А она – убивала?
Папа решительно направился к дверям и потянул меня за собой. По дороге я сказал ему:
– Папа, мне кажется, что все это время там прятался Барт. Он подслушивал и подглядывал. Я уверен, что он был там.
– Хорошо, – сказал отец усталым голосом. – Если ты так считаешь, иди и найди его.
– Папа, почему ты не простишь ее? Я думаю, она искренне раскаивается в том, что сделала против тебя. И потом, она – твоя мать. – Я улыбнулся и подергал его за руку, так мне хотелось, чтобы он пошел со мной обратно и сказал, что любит ее. – Разве не здорово будет, если обе мои бабушки соберутся здесь на Рождество?
Он молча покачал головой, продолжая идти вперед, а я отстал, собираясь повернуть обратно. Внезапно он обернулся:
– Джори! Обещай ничего не говорить об этом маме.
Я пообещал, но меня это мучило, мучило все, что я услышал. Я не знал, вся ли это правда об отношениях папы с его матерью или только часть большой тайны, о которой мне никогда не расскажут. Я хотел спросить папу, за что он так ненавидит ее, но отчего-то я понимал, что он мне не скажет. Интуиция подсказывала, что лучше мне не знать всей правды.
– Если Барт и вправду там, приведи его домой и заставь лечь спать, Джори. Но бога ради, умоляю, не говори ничего маме об этой женщине. Я позабочусь обо всем сам. Она скоро уедет, и мы будем жить как раньше.
Я поверил, потому что хотел поверить, что все пойдет по-прежнему, что все будет хорошо. Но в глубине души я носил печальную память об этой женщине. Конечно, папа был мне более дорог, чем она, но я не смог удержаться от вопроса:
– Папа, отчего ты так ненавидишь ее? Что она сделала? А если ты ее ненавидишь, то почему тогда ты раньше настаивал, чтобы мы навестили ее, а мама не хотела?
Папа смотрел куда-то вдаль, и его голос донесся до меня будто издалека:
– Джори, к сожалению, ты скоро сам узнаешь правду. Дай мне время, чтобы найти нужные и точные слова для объяснения всего, что случилось. Но поверь: мы с мамой всегда хотели рассказать тебе правду. Мы ждали, когда вы с Бартом достаточно подрастете и сумеете понять, как можно одновременно и любить свою мать, и ненавидеть. Это грустно, но многие дети испытывают такие двойственные чувства к своим родителям.
Я обнял его, хотя это считалось «не по-мужски». Я любил его, но если это опять «не по-мужски», то тогда что остается мужчине?
– Не волнуйся за Барта, папа. Я приведу его домой сейчас же.
Мне удалось проскользнуть в ворота как раз вовремя. Они клацнули за моей спиной. Наступила такая тишина, что казалось, на земле все вымерло.
Я быстро спрятался за деревом. Навстречу мне вышли рука об руку Джон Эймос Джексон и Барт. Старик провожал Барта.
– Теперь тебе ясно, что делать?
– Да, сэр, – проговорил, будто в ступоре, Барт.
– Тебе понятно, что произойдет, если ты не сделаешь так, как я сказал?
– Да, сэр. Всем тогда придется плохо, и мне тоже.
– Да, плохо, плохо так, что ты пожалееш-ш-шь.
– Плохо так, что я пожалею, – тупо повторил Барт.
– Человек рожден во грехе.
– Человек рожден во грехе.
– И те, кто рожден во грехе…
– …должны страдать.
– А как они должны страдать?
– По-разному, всю жизнь, а смертью их грехи искупятся.
Я застыл на месте, скрученный суеверным страхом. Что делает этот человек? Зачем ему Барт?
Они прошли мимо меня, и я увидел, как Барт растворился в темноте. Пошел домой. Джон Эймос Джексон прошаркал в дом, запер дверь. Вскоре все огни погасли.
Внезапно я вспомнил, что не слышу лая Эппла. Разве такая большая и взрослая собака, как Эппл, допустит, чтобы незнакомец ходил ночью по участку?
Я прокрался к сараю и позвал Эппла. Но никто не бросился ко мне, чтобы лизнуть в лицо, и никто не завилял радостно хвостом. Я снова позвал, чуть громче. На двери висела керосиновая лампа. Я зажег ее и вошел в стойло, где с некоторых пор был дом Эппла.
От того, что я увидел, прервалось дыхание. Нет, нет, нет!
