— В этом мире не может быть детей.
Он понял. Что-то тисками сжало его сердце, защипало глаза. Он ждал и надеялся, что Маргарита вернётся, но почему так?
Он взял её руку и почтительно поцеловал — так же, как её — не его! — сын минутами раньше.
— Прости за то, каким я был. Я написал кое-что. Прочитаешь?
Она смотрела на него внимательно — и улыбалась, светло и нежно. Впервые с тех пор, как они здесь оказались.
Их мир-тюрьма изменился, стоило Маргарите его покинуть. Изменился и сам Мастер — морщинки добавляли ему обаятельности, и — наконец-то! — он смотрел не куда-то внутрь себя, а на неё.
Маргарита любила Мастера... как любила и Доктора. Сын и вовсе сделал её счастливой, подарив ей те чувства, о которых она не смела и мечтать.
Она покинула мир, полный опасности и приключений и вернулась домой, в тихую гавань. Розы она вырастит заново. Да и не только розы — теперь у неё было множество семян самых диковинных растений. Её приключений хватит на множество романов Мастера, и на множество бесед с друзьями, и на множество снов.
А сын....
Сын будет её навещать. Разве есть какие-то преграды для родного ребёнка повелителя времени?
Мастер торопливо бросал в огонь бумаги, пока Маргарита работала в саду. Он знал, что рукописи не горят — а значит, даже если сгорят страницы, история будет жить. А ещё он знал, что Маргарита никогда не простит, если прочитает эти самые страницы.
Он видел, как она страдала от его бесплодности — и видел, как она страдала от бесплодности своей.
Было непросто придумать Доктора, вдохнувшего время в их мир; было больно писать, что она уйдёт; но ещё сложнее было написать, как она вернётся.
Сжигая последнюю страницу из тех, что не должны быть никем узнаны, он поклялся никогда больше не вмешиваться в их жизнь, писать только про чужие миры — и отшатнулся от печи, увидев в пляшущих языках улыбку Воланда.
Дверь отворилась.