Розы в снегу полностью

Урсула Кох

РОЗЫ НА СНЕГУ

Предисловие

Друзья и враги семьи Лютер оставили нам много письменных свидетельств. Столетиями изучали и сверяли их исследователи. Вряд ли найдется другая личность из прошлого Германии, чья жизнь была бы так же основательно задокументирована, как жизнь Мартина Лютера, а значит, во многом и жизнь его жены. И если мы отвлечемся от фимиама льстецов и ядовитых речей очернителей и предоставим письмам и документам говорить самим за себя, то увидим обычные конфликты, болезни, страхи, сомнения, жалобы и смерть. Мы услышим грубые ругательства и горькую иронию, но вместе с тем и слова нежности, шутки, песни. Вовсе не идеал дома протестантского священника предстанет перед нашим мысленным взором, но живые люди, которым в повседневной жизни так же, как и нам, зачастую не хватало силы и терпения.

Утешительные слова апостола, обращенные к первым христианам, можно отнести ко всей жизни Катарины Лютер, урожденной фон Бора, как, впрочем, и к жизни любого христианина: «Потому что Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа.

Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».

Виттенберг, 20 февраля 1646

Сначала первые петухи — потом я. Так было всегда. Еще звучало их пение во дворе, а я уже спешила по темному коридору вниз, на кухню. Все спали: работник, служанки, студенты, дети и он — мужчина, который лежал рядом со мной. До меня доносился его храп. Негромкий, похожий на мурлыканье кота у печи. Он не слышал петухов. Не слышал и легкого скрипа двери. Часто он спал до позднего утра — его сны разрушал долетавший снизу детский гам. Да, ему часто снились сны и тогда он молотил руками воздух, а иной раз ревел как медведь. Я просыпалась. Я всегда крепко спала, но просыпалась мгновенно. Я успокаивала его, тихо говорила с ним, рука моя скользила по его тяжело вздымавшейся груди…

Но ранним утром он спал. Умывшись холодной водой, я затапливала печь и будила служанок. Часто, в те минуты, когда я ставила молоко на плиту, кто-нибудь уже переминался с ноги на ногу у дверей.

Кто-нибудь в лохмотьях, с иссеченным шрамами лицом. И мы приглашали этого человека в дом, наливали ему суп, давали хлеб. Просыпались дети, завтракали, затевали во дворе шумные игры, а мужчина наверху все еще спал. Спал своим тревожным сном.

И сегодня пропел петух. Но не он разбудил меня. Я мучилась ломотой в костях, как больная лихорадкой. Задолго до первых петухов я встала, зажгла светильник и сижу теперь на своей кровати при слабом неверном свете.

Рука скользит по простыне. Холодное чистое сукно. Никто не стонет во сне. Ни звука, ни тепла. Так начинается мой новый день. И что мне делать с этим днем?

Ветер свистит во всех щелях. Ничто не шелохнется в монастыре. Точно вымерло все. Монастырь, город. Лишь ветер ярится на узких улицах. Как вчера, когда прибыл гонец.

Он прибыл рано. Вряд ли его кто-нибудь видел. Сгибаясь под ударами ветра, он прошагал от городских ворот вдоль по улице и постучал к соседу. Потом они пришли ко мне. Трое сгорбленных мужчин.

Почему я так испугалась, услышав их стук? Как часто у нас бывали поздние или ранние гости, друзья или чужаки, дворяне и нищие. Что за предчувствие охватило меня?

«Я переживаю из-за того, что твои тревоги закроют перед нами весь мир…» — еще совсем недавно написал он мне из Айслебена. Как он всегда стыдил меня за мои страхи! На Господа надо надеяться, на Него уповать.

Блажен тот, у кого есть такая надежда в наше время, когда во всех углах куют мечи и повсюду горят костры, на которых сжигают людей. Уж скорее бы Господь исполнил предназначенное ему, предназначенное мне, как Он исполнил предназначенное над Магдаленой, нашей дочерью, взяв ее к Себе. Но я лишь слабая женщина, плохо понимающая советы Господа. И я волнуюсь, переживаю. «Что от этого изменится?» — сказал он. Ничего. Ничего.

Знаю. И все же как я хотела отмолить у Небесного Отца еще годик. Хоть один. Беспокойством и горячими мольбами своими.

Неизбежно ли это было именно сейчас? Ему ведь еще так много нужно было сделать. Господину доктору. Весь мир взывал к нему. И туда и сюда должен он был ездить, чтобы уладить ссоры и проповедовать Слово. И посереди зимы, а ведь он был уже пожилым человеком. Нет, он слишком рано ушел. Для меня слишком рано. Ветер свистит во всех щелях…

Пришли друзья, постучали. Стук разнесся по всему дому. Вольф заковылял к двери.

Когда Филипп откинул черный капюшон, мне уже ни о чем не надо было спрашивать. Я пыталась поймать его ускользающий взгляд, смотрела на его трясущиеся губы, на руки, теребящие плащ.

Сыновей рядом не было. Я притянула к себе Маргарете, единственного родного человека, оставшегося со мной в темном доме. Я хотела ее защитить, но мне самой требовалась защита. Я не осмеливалась задать вопрос.

В конце концов это сделал Вольф.

—- У вас новости из Айслебена?

— Да.

— От доктора Мартинуса?

Молчание.

Тогда я выговорила это. Опять это пало на меня. Ни у кого не достало сил спросить.