Дело осложнилось тем, что Оресия понесла. В условиях дефицита лекарей, бастард наследника мог оказаться полезным для семьи. Оба родителя были магами, ребенок должен был родиться магом выше среднего уровня, поскольку Теобальд был очень одарен. Откуда и росли ноги вседозволенности наследника.
Кларисса Овиндж рьяно следила за всеми любовницами мужа, не давая ни одного шанса на появление бастардов. Этот вопиющий случай она восприняла, как плевок в лицо от зарвавшегося мужа.
Открыто избавится от ушлой девицы, она не могла, и поэтому выжидала. Оресии беременность очень шла. Казалось, девушка расцветала еще больше. Каждый видел ее любовь к будущему малышу.
Овинджи оказались в прибыли. За одну сестру они получили золото, вторая должна была родить сильного мага. Поэтом Оресии выделили приличные комнаты, содержание и непыльную работу в библиотеке.
После скандала Теобальд, уже вдоволь наигравшись провинциалкой, перестал обращать на нее внимание. Оресия знала, что так будет и не таила на него зла. Всю свою любовь она отдавала малышу. Ее печалило, что сына заберут, как только она родит. С другой стоны, не каждой женщине повезло зачать от любимого и познать взаимную страсть. Она трезво понимала цену за недолгое счастье, надеясь хоть изредка со стороны любоваться ребенком, если ей позволят.
Насколько расцветала Оресия, настолько же чахла Кларисса. Она похудела, утратила интерес ко всему, стала мало появляться на людях. Старшая дочь, Оливия, как могла, поддерживала мать. Не выдержав собственной злости, Кларисса, втайне от всех, заставила одного из слуг подсыпать яд бывшей любовнице мужа.
Оресия и дитя должны были умереть. Но умереть так, чтоб преподать урок всем будущим и нынешним любовницам мужа – медленно сдохнуть на глазах у всех во время всеобщей трапезы. Кларисса не учла одного – силы материнской любви.
Когда на общем обеде Оресия вдруг побледнела и у нее потекла кровь по ногам, вокруг было полно лучших лекарей. Овинджы не собирались терять ценный ресурс для семьи из-за ревности одной дуры, тем более в этот ресурс они уже вложились золотом и временем.
Оресии оказывали помощь прямо в общем зале. Времени было мало, яд распространялся быстро. Но даже объединённых сил оказалось мало. Никто не будет выкладываться досуха, рискуя выгореть, не так века цена ресурса.
Тогда Оресия, в который раз, приняла мужественное решение. Она с помощью своих скудных магических сил оттянула яд из утробы в свой организм. Часть ей помогли вывести, часть осталась, почти убив женщину. От долгих лет жизни лекаря ей остались жалкие крохи – максимум лет двадцать, при наилучшем раскладе.
Оресия выгорела полностью, сохранив жизнь ребенка. Ребенок остался здоров, но абсолютно лишен магических сил. Овинджы остались в убытке. Раз Оресия больше не могла быть средством селекции магов, такую участь они ей приготовили после родов, ее отправили в самые низшие слуги, наказав таким образом.
Клариссе тоже вынесли наказание. Раз уж она так недальновидно лишила семью мага, ей нужно было закрыть этот долг перед семьей, родив от мужа еще одного ребенка. И именно одаренного выше среднего мальчика. Таким образом, все рожденные девочки не считались. Это стало большим ударом по Клариссе, ненавидевшей своего мужа, и очень давно не делившей с ним ложе.
Оресия нашла в себе силы признаться самой себе, что это наилучший исход для них с сыном. Так у них будет время познать счастье матери и ребенка. Потом сын вырастет, а она умрет. Но самой счастливой женщиной, познавшей столько редкого женского счастья.
Оресия перевела взгляд на сына. Внешне, он был ее копией. Только большой рост взял от отца. Пока он еще нескладный и маленький. Потому, что недоедает и много трудится. Но мать верила, что ее любимый сын вырастет могучим воином. Жаль, что она не увидит этого. И тут же себя одернула, нельзя быть такой жадной, она итак получила от жизни огромные подарки.
Женщина чувствовала, что ей осталось не долго. И решила быть честной с сыном. Это решение далось ей тяжело. Лучше сказать сейчас, пока есть возможность, чем вечность корить себя за малодушие.
– Стебелек, – тихо произнесла мать.
– Ам? – не понял малыш. – Не нравится еда? Почему ты не ешь? – хмурил малыш свои бровки.
– Стебелек, нам нужно серьезно поговорить.
Малыш понял, что разговор будет не простым. Он все понимал, все видел. Пять лет как-никак, уже не ребенок.
– Да, мамочка, – тихо сказал он. Отложил еду, придвинулся к ней поближе и крепко обнял.
– Стебелек, я умираю. Прости меня, пожалуйста, что так подвожу тебя, – слезы текли из глаз женщины. Она невесомо положила свой подбородок на голову малыша. – Не знаю, сколько нам осталось.
Малыш зажмурился и крепко прижался к матери, вдыхая ее аромат. Он знал. Он все знал. Добрые люди давно избавили его от иллюзий будущего, рассказав трехлетнему ребенку правду бытия. И с тех пор он ценил каждый прожитый день. В день, когда ему так по-дружески открыли глаза, закончилось его детство.
– Я знаю, мама, – тихо сказал малыш. – В этом нет твоей вины.
