– Мне нравится смотреть, – признался ландрат, почти смущенно. Пламя плясало в его глазах, он так и подался вперед – словно готов был войти в пожар, как в бурную воду. Платок он комкал в руках, и рвал его, от волнения и возбуждения, почти экстатического.
– Все любят смотреть на огонь, – с учительской интонацией отвечал ему Десэ, – особенно если в этом огне кто-нибудь зажарен. Я отправил ваших мальчиков обратно, в их лагерь. Поедем и мы, чтобы лишний раз не светить лицом – как-никак солнышко встало.
Конногвардейцы и в самом деле уже картинно гарцевали вдоль покосившихся домишек, перебрасываясь шутками и заливаясь гортанным смехом. В избах не спал никто, но и не выходил, и не зажигал света. Никому не хотелось связываться – помнили еще и первого, и второго Петра, и не было желающих испытывать судьбу. Легче зарыться в землю, накрыться с головою – и переждать.
– Так бы и шагнул – туда, в пламя, – превосходный ландрат с трудом отвел взгляд от гудящего пожара и взлетел в седло – легко, как будто огромная хищная птица.
– Вы давно уже там, ваше прекрасное сиятельство, – вкрадчиво прошептал Десэ, следуя верхом, в полукорпусе от полковника. Тот лишь прикусил губу, бросил на землю изорванный платок и пришпорил коня – столь жестоко, что тот взвился и понесся галопом. Вот догнал он своих гвардейцев, и вся кавалькада понеслась быстрее.
Десэ так направил коня, чтоб копыта его наверняка затоптали в грязи платок с монограммой – переплетенными «К» и «Г».
– Идиот, истерик! – пастор презрительно сплюнул сквозь зубы в грязь. Он оглянулся в последний раз на пожар, и показалось ему, что один из языков пламени – все-таки черный, узкий, и увенчан белым глазастым лицом. Пастор сморгнул – нет, примерещилось… Проворчал:
– Поэзия… – и стрелой полетел догонять своих.
– К огню близенько садитесь, с морозу-то, – радушно пригласил разбойничек, и Лупа с Яковом придвинулись к печке поближе. Люльки уже стояли подле печки, в самом тепле – у младенцев отняты были наконец-то их пустышки с водкой, и вовсю раздавался скрипучий капризный крик.
– Перехмур, – развеселился разбойник, склонясь над люльками, – трубы горят.
– Отворотись – я покормлю, – Лупа взяла на руки скрипящую Аню. – Не смотрите, мне стыдно.
– Так пойду, корму коням задам, – разбойничек пристроил на голову шапку. – Мотька вернется вот-вот, а скотина не кормлена.
Мотька был тот самый, кунцевский обходительный тать, что когда-то сопровождал Якова с Трисмегистом от станции до самой Москвы. Яков аж рот разинул, узрев за сараями знакомую щербатую физиономию. Оказалось, Кунцево от пропащей их деревеньки – в трех верстах, и вся округа пребывает давным-давно под Мотькиным высоким патронатом. Разбойники со всем почтением проводили гостей в лесную потайную избушку – по секретным тропам, среди бурелома и топких болот. Любезный атаман усадил добычу возле печки – и был таков, по лихим своим делам.
Яков смотрел, как волчица его кормит уже вторую девочку. Левенвольд, отдавая, назвал младенца Кетхен, и так и осталось при ней это имя – Катька. Так, наверное, назвала ее мать, прежде чем отдать навсегда, бог знает в чьи руки. Впрочем, она-то думала, что отдает – своему Гасси, человеку, которому верила она бесконечно.
Ударила дверь, явился Мотька – потопал, сбивая снег, красивыми армейскими сапогами, явно добытыми с гвардейца, и тут же стыдливо закрылся от Лупы ладошкой:
– Ой, срамота!
– Так выйдем в сени, – предложил ему доктор. – Чтоб не мешать.
– Пойдем, пошепчемся, – легко согласился Мотька.
В сенях Мотька просиял всей своей узкой землистой личностью и выкатил из рукава засохшую развеселую мандаринку – которую Яков отдал ему при встрече, как пароль:
– Знаешь, что это? Их едят!
– Ну съешь, попробуй. Я бы не советовал, – предостерег Яков.
– Признайся, чем таким ты Виконта пленил? – Мотька приобнял доктора за плечи и заглянул в глаза ему – крапчатыми серыми глазами. – За что он возлюбил тебя? Так, что нас отправил – тебя, фраера, спасать?
– Я Виконту его мечту подарил, – объяснил Яков загадочно, не очень рассчитывая, что Мотька поймет. Но тот все сразу понял:
– Так это ты клифт добыл?
И Яков тут же догадался, что слух о Виконтовой мечте давно бродил в преступном сообществе. Мотька теперь смотрел на него с уважением и восторгом, как на героя:
– Как же ты так исхитрился?
– Я колдун, – соврал Яков, чтоб тот отстал. – Видишь, какие у меня глаза? Посмотрел разок – и кафтан стал мой.
– А-а, – протянул недоверчиво Мотька, – ну, тогда и дальше ты не пропадешь. Сейчас от Москвы карета выехала. В ней барыня богатая. Чистый сахар, даже, не побоюсь слова – шоколад. Вы на дорожку выйдете, перед ее каретой – мол, хлопнули вас тати. Попроситесь до станции – а дальше как карта у тебя ляжет. Зачаруешь барыню? Колдовщик…
С улицы, в облаке морозного пара, вбежал мальчишка в шапке, поминутно спадающей на нос:
– Едут, Мотя!
– Ну, с богом, – степенно перекрестил Якова Мотька и обнял, прощаясь. – Иди, собирай свой табор.
