«Пока был жив, не упоминал», — подумалось невзначай. Но розовое с фиолетовым пятилось назад, укрываясь за зелень, за пурпур с золотыми вкраплениями, за белизну, лазурь и желток; так волна откатывается от скалистого берега, чтобы укрепить собой море и дать место буйному разбегу волн иных.
А в небе над замком стоял без опоры Блудный Ангел. Без опоры, без грома, без молнии; лишь четырехпалая рука замерла в отстраняющем жесте. Он стоял, не произнося ни слова, одетый лишь в самого себя — могущество Свободы, волшебный медальон, в чьей сердцевине ждал до поры смертный бродяга, бившийся во дворе замка смешным протазаном, а в бродяге сияла ярче многих солнц оса-искорка. Они готовы были в любой момент поменяться местами.
По собственной воле. И женщина захлебнулась восторгом: настолько прекрасным показался ей черный спутник, отец того ребенка, из-за которого сама Сале Кеваль сейчас лежала навзничь на последнем камне, оставшемся от всего ее родного Сосуда.
«Сын мой! — ударило беззвучием в мозгу Сале Кеваль. — Сын мой! достаточно для вселенной меня и тебя!..» Но золото с пурпуром…
Но изумруд, и лазурь, и белизна снежная… Он стоял темным шпилем, и молнии пяти цветов уже грозили ему ударом.
— Руби, жиду! — взлетело над распростертой Сале. — Руби героя! вщерть! Повернуть голову было — что гору своротить. Наждак камня в кровь оцарапал мочку уха, но боль помогла: привела в чувство, вернула на землю. И Сале Кеваль почувствовала себя странствующим героем. Это над ней замер в ожидании Консул Юдка («Или допляшем, шляхетный пан?!»); это на нее сейчас должно было опуститься беспощадное лезвие.
— Руби!
Засмеялся Иегуда бен-Иосиф. Так засмеялся, что и на пороге общей гибели пробрало женщину лютым морозцем. Бороду встопорщил: прочь, Тени!
— В какой миг я становлюсь рабом?.. — спросил непонятно. Вбросил шаблю в ножны. Оскорбленный, взвизгнул клинок, не дорвавшись до горячего сердца. А Иегуда ладонью рукоять прихлопнул; на героя посмотрел. Улыбнулся.
И Рио улыбнулся в ответ. А потом привстал, потянулся и вогнал Иегуде сломанный меч по самую гарду — туда, где жупан Консула сукном драным напоказ торчал. — А я? — ответил вопросом на вопрос. — А я, Двойник?..
Выгнуло обоих. Как меч — на излом.
Мертвый стоял, не падал Консул Юдка; живой, смотрел на него снизу герой Рио.
Одна у них улыбка на двоих была.
Показалось Сале: чувств она на краткий миг лишилась. Только и осталось в памяти: небывалое дерево, от адских глубин до райских высей. Шелестит кроной, слова чудные в том шелесте укрывает: «…расторжение нижнего Слияния… аспект Скрытой Мудрости, одетый в Глас Великий… почив на белом огне — еще миг, и энергия Приговора!..» Да только в словах ли дело, пусть даже и в самых чудных на свете?!
Другое случилось: два могильных кургана под деревом зашевелились. Посыпались рыхлой землей, лопнули трещинами, выпуская из чрева… кого?
Не привелось Сале увидеть: кого?
Ушел краткий миг, как не бывало; вернулись слух, зрение, боль вернулась.
А они оба уже шли плечом к плечу к ограждению донжона. На зубцы взбирались: рыженький книжник в лапсердаке с заплатками, сын наместника с шелковым сачком. И дальше — от зубцов в небо, к Блудному Ангелу.
Дошли.
Встали.
«…Видел я сынов восхожденья, и мало их… мало… мало их!..»
Но хватило, чтобы шестью цветами из семи отступила радуга.
Даже белизна не выдержала.
Захлестнуло, затопило остатки Сосуда пенной лазурью морской.
Голубой сталью Архистратиговой.
— А ну, хлопцы-бабы-девки! — тихо сказал сотник Логин. И уж совсем еле слышно, себе одному:
— Пошли, что ли?
Швырнул гусиное перо под ноги, сапогом растоптал.
Во всю глотку, срывая голос:
— Рубежей их клятых не топтали?! За мно-ой!
Шагнул не оглядываясь.
Знал: идут.
В лазурь, в радугу, в ад кромешный, к Господу-Богу на казенный харч, все, кто остались, кто есть, кто были… Яринка-ясонька и Ярина Киричиха, разорванный пушкарь Гром с Забрехой-кулеметчиком, есаул верный с братьями-Енохами, живыми и мертвым, ведьма Сало да чумак-иуда, хлопцы из-под Катеринослава, турчонок катованный, чортячий сынок, княжич-трехлетка…
Идут.
Мелкий летний дождь вслепую бродил по лугу. Пересыпал из горсти в горсть солнечные брызги, дробно стучал клюкой по траве; присвистывал в такт ошалевшим от простора иволгам.
Смеялся белозубо. Швырялся каплями, не доставая, — во все стороны, вдаль, туда, где невидимая отсюда, еще пятилась к небокраю радуга-дуга, выпускала из себя, из мешка рваного, проглоченное разноцветье жизни живой. Деревья, дома, люди… смертная плоть, без которой и душа вроде как и не душа-то вовсе — пар один.
Пригреет солнышко жарче, глянешь искоса: где ты, дождь-слепец? был дождем, стал росой, был росой, стал паром, был паром, стал облаком… э-ге-гей, глупые, скоро вернусь!
Ждите!..
— Вымокла? — спросил Денница.
