Дикий Пан подошел к телеге. Гринь слышал, как он поправляет одеяло на спящем ребенке. Еще и бормочет в усы - миролюбиво так бормочет, почти нежно.
Потом переступает через угли. Идет туда, где оставил связанную ведьму.
Тьма.
Скрип разрезаемой веревки. Возня. Глухой стон женщины, у которой заткнут рот. Снова возня, невнятное бормотание, а потом мерное уханье - как будто зацный и моцный дрова рубит.
Заворочался сонный братик. Посыпалась из щелей солома. Гринь на четвереньках выбрался из-под телеги. Темнота - глаз выколи. И ни камня под рукой, ни ножа.
Его нерешительность все погубила. Кинулся бы сразу, огрел бы занятого пана каблуком по затылку - авось, все и изменилось бы, по-другому бы обернулось.
Минута промедления - и вот уже поздно. Снова застонала Сале, а пан приглушенно взвыл, деликатно так, видимо, боясь разбудить ребенка. И тут же, отдуваясь, поднялся.
Темнота.
Зацный и моцный отдышался. Заново связал Сале, на этот раз не издавшую ни звука. Грузная тень на секунду заслонила собой тлеющий костер - пан поворошил угли, постоял, прислушиваясь.
Из пятерых людей у костра спал сейчас только ребенок. Ярина - Гринь знал - обмерла на своей рогожке и тоже боится, и тоже ждет, когда чортяка уляжется наконец.
Будто вняв Гриневу страстному желанию, Мацапура громко зевнул. Побрел на свое место, завернулся в одеяло, поворочался, стих.
Умиротворенно трещали сверчки. Гринь медленно распрямил затекшие ноги. Теперь надо обождать.
Пахло степной ночью. Мало он их видел, таких ночей? Когда пение сверчков заглушается здоровым храпом притомившихся за день хлопцев, и громче всех выводит носом дядька Пацюк, и висит посреди неба вечная дорога - Чумацкий шлях…
Кажется, только на секунду прикрыл глаза - а в мире неуловимо что-то изменилось. Холоднее сделался ветерок; еще час - и небо начнет светлеть.
- Чумак… - еле слышно позвали из темноты.
Ярина.
Пора!
Гринь вскочил было - но тут же опустился опять. Притаился.
Потому что Дикий Пан все еще не спал. Ворочался, давя боками толстое одеяло. Подминая по себя росистую траву.
Потом поднялся. Ухнул, разминая мышцы. Уверенно двинулся в темноту - туда, где устроилась на ночлег хромая сотникова.
Гринь без слов ощутил Яринин внезапный ужас.
Дикий Пан остановился над девушкой. Чуть слышно ухмыльнулся:
- Стало быть, сердце с перцем?
Сотникова молчала.
Гринь знал, что против Мацапуры ему не сдюжить. И знал, что ради спасения Ярининой жизни следует лежать тихо, как мышка.
- А, Ярина Логиновна? Какова ты с шаблей - знаю…
Тишина. Гринь зубами вцепился в собственную руку.
- Повезло старику, - поделился радостью Мацапура. - Две бабы попались, и обе перченые!…
Вскрикнула Ярина. Сквозь сильную ладонь на губах.
Да лежи ж ты, дурень, сам себе велел Гринь. Погубишь ведь и себя, и девку погубишь…
А секундой спустя понял, что стоит, напружинившись, готовый… к чему?
А схватить бы сонного мальчонку - да и деру. Здесь хутор неподалеку, свести коня, не впервой…
Всего несколько секунд. Гринь дотянулся до непрогоревшей коряги в костре, схватил, обжигаясь, марая руки копотью…
И снова все готово было перемениться. Неведомо как обернулось бы, если бы не проснулся и не заревел чортов сын. Утробно, басом, так, что от неожиданности палка чуть не выпала у Гриня из рук.
Мацапура замер, по-прежнему зажимая Ярине рот.
- Дядька-а-а! - ревел Гринев братик. - Уй-юй-юй… Дядечка!
- Что, малый?
Мацапура оставил Ярину и поспешил к ревущему воспитаннику. Чуть не споткнувшись в темноте о Гриня, который едва успел убраться с дороги.
Рассказал бы кто - плюнул бы в глаза, как плевали, бывало, завравшимся чумакам на привале. Дикий Пан по своей воле с девки слез - и с младенцем нянчиться побежал. Баюкать и тетешкать, заново спать укладывать, одеяльцем укрывать…
Хрипло рассмеялись по ту сторону костра.
Смеялась ведьма Сале с завязанным ртом.
Домов уже очень много.
Дядька накрывает тетку одеялом, чтобы другие люди не видели ее.
Братик едет в телеге и держит вожжи. Мне его жалко. Ему страшно, и хочется убежать.
Девка сидит рядом с ним. Ей тоже страшно. Она сидит к братику все ближе. И даже держится за него.
Тетки не видно, она же под одеялом.
Домов еще больше. Появляется высокая-превысокая стенка. И другие люди в одинаковых красивых свитках. Какие хорошие люди! Какие красивые у них лошади!
Я смеюсь. Красивые люди глядят на меня. Они боятся.
Дядька говорит, чтобы я тоже спрятался под одеяло. Что эти люди меня испугались.
Я говорю, что не стану их убивать. Пусть они не пугаются.
Он насупонивает брови и говорит, чтобы я был послушным. Тогда он нарисует мне смыслу.
Братик говорит, чтобы я сел рядышком, и он меня прикроет.
Дядька говорит, чтобы братик ничего не выдумывал. Что он, дядька, смотрит за ним.
Ворота открываются.
Братик накрывает меня своей свиткой. Я смотрю через щелочку.
Тут очень-очень много пленочек! И они переливаются радугой.
Тут очень душно. Совсем нет ветра.
Тут очень красиво. Прямо на дороге нарисованы картинки.
