Стены камеры, сложенные из чёрного, грубого камня, казались неподвижной тенью самой смерти. Они были покрыты толстым слоем мха и плесени, и каземат, расположенный ниже уровня моря, год за годом впитывал солёную сырость, ставшую его вечным спутником. Когда паводки захлёстывали город, вода проникала сюда, наполняя пространство зловонием болота, и оставляя после себя гниль
Медлительные мокрицы ползали по стенам и полу, неся свою неспешную, но упорную службу в этом царстве распада. Лёгкий звук капель, падающих с осклизлого потолка, разносился по каменному своду, мерно дробясь в неподвижном, холодном воздухе.
Здесь, в небольшой камере, находился единственный узник в этом подобии подземного склепа.
Он лежал в дальнем углу на грязной, давно истлевшей соломе. Молодой, но уже потрёпанный жизнью человек, его лицо с явным шрамом на щеке контрастировало с телом, исхудавшим и угловатым. Первое впечатление, глядя на него, было таково, что он мёртв, ибо поза его не выражала ничего, кроме равнодушия, свойственного предметам, а не живым существам. На самом деле он думал.
Лемку было скучно. Прошло уже несколько месяцев, как он оказался в Городе, в какой-то тюрьме. Сначала он предполагал, что это была тюрьма одной из преторий виглов, но учитывая, что до него не доходили разговоры/крики других узников, можно было предположить, что это не они. А потом узнал, что это была известная своими узниками багрянородных кровей тюрьма Анемаса.
Это волновало, что ни говори.
Несколько месяцев в тюрьме, пока ржавая судебная система утрясала различные возникающие вопросы, вроде попытки провести следствие и разобраться в произошедших событиях.
Дни шли, новостей не было, и он проводил день за днем, пытаясь себя хоть как-то занять. Эх, были бы тут еще люди или, что еще лучше — книги. Много книг.
Теодор очень соскучился по чтению.
За последние несколько лет он, привыкший к движению, к бесконечным хлопотам и тревогам, в тюремной камере первоначально чувствовал себя, как тигр в клетке. В долгих часах бездействия его разум находил себе занятие. Мысленно он вновь и вновь возвращался к политике, географии, истории, полям сражений, к построениям, к движениям войск, к ошибкам, которых можно было бы избежать, и к тому, что ещё можно улучшить.
Дисциплина. Вот что всегда беспокоило его. Каким бы мужественным ни был солдат, без дисциплины он превращался в толпу. Но разве одной дисциплиной можно побеждать? Нет, тактика, подготовка, оружие — вот что решает.
Мысли его вновь вернулись к скопефтам — лёгкой пехоте, чьи аркебузы и мушкеты могли сокрушать ряды врагов издали, но которые были совершенно беспомощны в ближнем бою, если только не использовать их в качестве дубин. Лемк вспомнил, как стрелки, не успев перезарядить свои мушкеты, разбегались под натиском кавалерии, а неповоротливые пикинеры не могли или не успевали прийти им на помощь. Или как в Клейдионском ущелье, где он обжёг руки, схватившись за ствол. Помнил как бил стволом в лицо врага. Если бы это был клинок — то убил бы врага сразу, а так пришлось повозится. А любая такая возня — очень серьезный риск того, что враг тебя первый успеет убить.
Сколько бы жизней удалось сохранить, если бы скопефты имели возможность отбиваться от всадников и сдерживать пехоту ближнего боя.
«Если бы у них было что-то, чем они могли бы отбиваться, — рассуждал Теодор, лежа на своей соломенной лежанке, — что-то, чтобы держать всадников на расстоянии… или хотя бы задержать их. Дать им пики — тяжело и так. Тут обычное бы снаряжение на марше дотащить. Да и так аркебузы и мушкеты длинные, сами как копья… Вот бы им наконечник приделать… А что мешает…?»
И тут его озарило. В его голове возник образ мушкета с длинным, острым наконечником на конце. Простой, прочный, чтобы можно было использовать его как копьё, когда враг слишком близко.
Теодор вскочил с лежанки, его глаза горели, будто он снова был на поле боя.
«Почему это не сделать? Ведь наконечник можно прикрепить к стволу! Да, металлический, съёмный. Когда не нужен, снимается, а когда враг близко — надевается! Это и не копьё, и не мушкет — это оба оружия в одном!»
Он стал ходить по камере, меряя шагами её тесный предел, и думать, как назвать это новшество.
Tibia acuta est? Острая труба? Слишком громоздко. Rostrum? Рострум — вообще -клюв, но также и нос судна… Может короче — ростр?
Так и не придя к единому мнению, он оказался прерван вошедшими гостями.
Первым вошел надзиратель и несколько стражников, которые стали осматривать помещение, деловито подходя к каждому углу. Они проверяли — не изменилось ли чего в камере, не появились ли новые вещи, изредка бросая взгляды на Теодора.
Если их Теодор за прошедшие месяцы видел не раз, то вот уже за ними вошел новый человек.
Это был мужчина средних лет, сдержанный в манерах, одетый в короткий тёмный плащ, который не имел отличительных знаков, но был сшит из дорогой ткани. Его правильное ромейское лицо не выражало никаких чувств.
— Лемк, — произнёс он. — У меня мало времени, но кое-что для вас есть.
