Боялся ли он сам смерти? Астахов вдруг вспомнил: в детстве, пригретый июльским солнышком, он сладко задремал на скошенной отцом траве. Еще не прошел сон, еще слышался ритмичный звук бруска, точившего косу, как он почувствовал острый укол в ногу. Очнувшись, он успел увидеть только мелькнувший хвост медянки, маленькой ядовитой змеи. Смахнув каплю выступившей крови, он с криком бросился к отцу. По дороге в поселок его тошнило; встревоженное лицо отца закрывало туманом. Отчаянный страх смерти холодил тело, заставлял безудержно плакать и умолять отца спасти его. Смерть, как что-то смутное, страшное, настолько испугала его, что он от одной мысли о ней терял сознание. Через неделю, выйдя из больницы, он все еще испытывал дрожь при мысли о смерти.
Думал ли он о ней теперь, когда падал на бомбардировщика? Нет. На это не было времени. И сейчас, здесь, на земле, вдали от взрывов и пуль, смерть не страшит, а волнует. Если бы можно было вернуть жизнь Виктору ценой своей жизни, он это сделал бы без раздумья. Астахов прислушался к залпам орудий. Он рывком вскочил на ноги и побежал туда, где шел бой.
После приземления последнего самолета летчики все еще ждали. Не вернулось девять истребителей. Если через две-три минуты не покажутся, их больше никто никогда не увидит. Губин стоял молча, прислушиваясь к разговорам.
— Искромсали самолет, паразиты. Ты посмотри, что наделали! — говорил Широков, указывая на крылья своего истребителя. Там было не менее двадцати пробоин, разорванная обшивка кое-где висела клочьями, обнажая скелет фюзеляжа. Мотор дымил, и в одной из трех лопастей воздушного винта зияло два широких отверстия от снарядов.
Не возвратилось девять летчиков… Губин думал сейчас о них. Костин, недавно окончил школу, прибыл к нему в полк. Скромный, тихий паренек, с веселыми глазами-пуговками… Корнеев Витя! Почти всю войну в боях, рядом. Он перебрал в памяти всех, и они становились дороже. Он знал их привычки, изучил их жесты, понимал их настроения, он любил их, и они платили ему тем же. «Астахов, а ты где? Мы столько раз встречались со смертью еще в первые, трудные годы войны. Неужели нет и тебя, моего старого, хорошего друга? Что сделать, чтобы сердце перестало ныть, как забыть отчаянные минуты боя и не видеть перед собой горящие истребители, которыми управляли его ученики, его друзья. А как они дрались!.. За этот бой, который длился несколько минут, было сбито столько вражеских самолетов, сколько не уничтожалось и за целый день. Задание командования летчики выполнили. Ни одной вражеской бомбы не упало на головы танкистов. Они слышали взрывы самолетов там, далеко в небе… Еще час томительного ожидания, и, когда сообщили, что трое, в том числе Астахов, к вечеру на машине прибудут в часть, летчики увидели, как слегка разгладились складки на суровом лице командира.
Вечером Губин смотрел в бескровное, осунувшееся лицо Астахова и, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей, говорил:
— Час назад я разговаривал по телефону с одним авиационным командиром. Некий капитан Фомин. Он передал адрес Родионовой. Она лежала где-то в госпитале, сейчас вернулась в свой отряд, работает на ПО-2 в семидесяти километрах от нас. Завтра слетаешь туда на связном, но при одном условии: если приведешь себя в норму. А сейчас спать. Нам нужно быть бодрыми, друг.
— Благодарю. Мне очень дорого все, что вы сказали. Разрешите идти?
Губин кивнул и, проводив его глазами, подумал: «Как согнуло тебя, бедняга! Ну, ничего, выпрямишься».
Немецкий ас Отто Грюнтер с трудом вывел «фоккер» из продолжительного пикирования и глянул на высотомер: сто метров.
