Брут, не читая, распорядился дать палок обоим. Бывших друзей вывели перед строем и принялись избивать.
— Лучше б я отдал тебе долг, — стонал Гораций.
— Лучше б я простил тебе проигрыш, — процедил сквозь зубы Рекс. — Нет, я больше не защитник Республики!
Он достал мазь из смальца с целебными травами и обильно смазал спину себе и своему должнику. Дружба была восстановлена. Рекс признался, что ищет лишь случая вернуться в Италию. Гораций боялся мести триумвиров.
— Апеннины велики, а там забудут. Подумаешь, Квинт Флакк Гораций — кто тебя знает?
— Никто, — согласился молодой поэт. — И этому добродетельному палачу я больше не солдат.
Эллада страшила императора. В Эпире и Беотии он еще крепился, но когда его легионы после упорных боев оттеснили противника и вступили в Фессалию, совсем упал духом. То осыпал друга упреками, то целовал руки и молил не бросать своего императора в опасности, дошел до того, что усомнился в верности Марка Агриппы.
Агриппа ударил его наотмашь по щеке. Отирая разбитое в кровь лицо, Октавиан тихонько засмеялся.
— Сам выпросил. — Агриппа отвернулся. — Всегда доведешь!
— Я на тебя не сержусь. Начал бы ты клясться в верности, перестал бы доверять, а так... — Октавиан прижался лбом к плечу товарища, — знаю, никогда не изменишь, ни в какой опасности.
— Опасности–то нет, мы наступаем, они бегут.
— Заманивают в ловушку. У нас с провиантом хуже, чем у них, и местность они знают лучше, а мы продвигаемся наугад. Долго не выдержим. — Октавиан задумался. — Если бы бога поразили меня безумием! Безумцев не убивают даже самые лютые враги!
— Не дури, давай спать, — зевнул пицен.
Уже лежа в постели, Агриппа тяжело вздохнул:
— Обижаешься, а тебя нельзя не бить. Если не бить, что из тебя будет?
— Что же из меня тогда будет? — насмешливо спросил Октавиан. Он еще не улегся и вертелся, полуодетый, у складного столика.
— Царек, — отрезал его друг, поворачиваясь к стене, — мерзкий царек!
— Царей в Риме не любят. — Октавиан поставил на место коробочку с лечебной мазью. — Мне иногда кажется, что Антоний нарочно затеял всю эту комедию с предложением короны, чтоб погубить Цезаря.
— Да что ты! — Агриппа от удивления даже перевернулся. — Мешок его искренне любил. А потом, что за смысл? Антоний был вторым полководцем...
— А захотел стать первым. — Октавиан сел на постель. — Ты пойми, как тонко рассчитал: убийца Брут, на Брута вся ненависть, а Марк Антоний — мститель, кумир армии, царь Рима. Он только терпит меня и Лепида, боится прослыть тираном.
— Значит, не надо тебе никогда заикаться о царской диадеме. — Агриппа приподнялся на локте. — Пусть Мешок мечтает о короне. Сваливай все на него. Кричи, что мы защищаем околевшую Республику, а он стремится к единовластию. Ты будешь хорош, а он станет ненавистным.
Октавиан внимательно выслушал. Потом юркнул под плащ.
— Триумвират долго не просуществует.
— Обойдемся без партнеров. — Агриппа снова зевнул. — Установим империум, то есть пожизненную диктатуру на манер Суллы. Все, что угодно, но не царство. Царство нельзя, дурачье боится слова.
— Слово, — как эхо повторил Октавиан. — Слово – это очень много. Больше, чем тебе кажется.
— Мне ничего не кажется, а спать надо. Завтра чуть свет вставать. Спи, Кукла, спи. "Один глазок засыпает, другой уже спит..."
— Не спится! Плохо наше дело, друг! Впереди Брут и Кассий, на море — Секст Помпей, в Риме шипят змеи–сенаторы. Я надеялся на Долабеллу, но Кассий разбил его в Сирии. Бедняга от позора покончил с собой. Теперь все силы мятежников против нас.
Агриппа обнял приятеля:
— Не трусь. Знаю, какого слова ты ждешь. Сказать? Давай ухо... — Он ухмыльнулся. — А вслух никогда не скажу, зазнаешься...
Через минуту полководец спал как убитый, а его император долго еще вглядывался в темноту, настороженно ловил каждый шорох. Измученный ночными страхами, он засыпал на заре.
Брут и Кассий решили дать генеральное сражение при Филиппах. Городок Филиппы лежал на стыке двух миров — Эллады и Дакии, варварского царства, малоисследованного и зловещего. Отступать дальше стало некуда. По обе стороны Эгнациевой дороги, что соединяла Филиппы с морем, мятежники разбили два хорошо укрепленных лагеря.
Фессалийская луна, пепельно–серебристая, была на ущербе. Ее серп поздно повисал над холмистой равниной. В низинах урчали жабы, с холмов изредка доносились тревожные стоны ночных птиц.
Брут не спал. Кассий только что покинул его шатер. Их беседа ни к чему не привела. Кассий жаловался на отсутствие дисциплины, распри между союзниками, упадок духа у солдат. Тревожился, что нет вестей из дому.
У Марка Юния давно не было дома, и всякое упоминание о чужом очаге раздражало его. Подумаешь, трагедия, если жена и дети Кассия не уцелеют! Гибнут сотни. Мудрые, чистые обречены на гибель. Что значит смерть даже самого Брута рядом с кончиной Дивного Юлия?..
Этот Кассий не поколебался вложить в его руку стилет отцеубийцы, а теперь ноет, что Октавиан свернет голову его деточкам. Мразь, все они – немыслимая погань...