— Пока еще зерно не налилось полной силой, потому что мы недостойны. Так о чем это я начал вам рассказывать? Ага, пророс, значит, от удара молнии маленький росточек во дворе у Октавиев. Утром вышел Цезарь к колодцу умыться и видит: травинка не травинка, малышок не малышок, а что-то живое, но не больше мизинца. Взял он малютку на ладонь и смотрит, а дитя растет прямо на глазах, растет... — Рассказчик помолчал, пережидая восторженные оханья. — А когда Цезарь его в дом внес, младенец стал уже величиной с обыкновенного новорожденного. И тут второе чудо свершилось. У племянницы Цезаря Атии набухли груди, и из них брызнул нектар, которым она и вскормила божественное дитя. Вот так и пришел к нам Царь Зернышко. Только мал и слаб он. Злодеяния людские не дают ему окрепнуть, созреть пышным колосом. От вас зависит, чтоб скорей налился стебелек, чтоб его зерна насытили всю Италию. А что мы делаем? Я тебя, Бирса, спрашиваю, что ты делал вчера? Напился, как какой-нибудь греческий раб, и еле дополз до палатки. А ты, Церна, зачем уже в гавани стащил у варварского купца отрез дамасской кисеи? Хорошо это? А ты? — Агриппа ткнул пальцем в юношу, застенчиво приютившегося за столбом. — Обольстил бедную девушку и не хочешь жениться, потому что за ней приданого мало! К моему возвращению чтоб в твоем доме качалась колыбель, а приданое твоей дурочке я сам дам. Вот как вы все поступаете, а еще ждете, чтоб Царь Зернышко правил вами! Слаб он и мал от наших же пороков, а вы беречь и лелеять его должны! И если вам что и странное в нем покажется, так помните: он не рожден от женщины, как вы да я, а из самой земли по воле наших древних богов вырос и станет сильным и могучим, нальется спелым колосом, когда вы, бездельники, сделаетесь достойными его. Но это великая тайна, и я доверил ее лишь вам, моим землякам. — Агриппа отхлебнул теплого вина и тихонько улыбнулся.
Стаей злобный гарпий пронеслись вихри и ливни над побережьем и разбились о горную гряду, Где-то далеко у подножия Апеннин. Небо прояснилось, и воздух был по-особенному свеж.
Агриппа откинул капюшон плаща и долго смотрел ввысь. Луна родилась здоровой, крепенькой и плотной, как маленькая Агриппина, она мужает, набирается сил, и, пока не созреет до полнолуния и не начнет усыхать, как старый залежавшийся сыр, бурь можно не опасаться.
Молодой флотоводец свернул к морю, но, проходя мимо своей палатки, остановился. Октавиан, закутавшись в козий плащ, стоял на пороге.
— Я услыхал твои шаги. — Он застенчиво улыбнулся. — Я не хочу спать, пойдем к морю!
Агриппа обрадовано хмыкнул:
— Дурь уже прошла?
— Ты скажешь! Такого льстеца ни у одного восточного царя нет!
Они спустились к самой гавани. Море, большое, все серебристо-синее, мерно вздыхало, ворочаясь на своем каменистом ложе.
— Видишь, — Агриппа показал на целый лес мачт. — Тут и боевые лигуры и военные триремы, и купеческие галионы. Запереть гавань нельзя. Остия — ворота в Рим и устье Тибра. Отсюда в Вечный Город течет пшеница из Египта и масло из олив Тавриды. А ворвутся в гавань пираты, вспыхнет пожар — весь наш флот в один миг сгорит! Такая толчея, такая неразбериха поднимется, что никто не спасется! Военные корабли должны иметь свою гавань. Я еще создам невиданных морских гигантов и построю для них безопасный дом. Гавань с доками, с мастерскими, где будут латать паруса, чинить потрепанные бурями и битвами корабли, строить новые. Ведь корабль тот же воин! Раненого легионера мы лечим, а поврежденную ради нас же лигуру бросаем на произвол судьбы! Нехорошо! Ты согласен со мной?
— Я всегда согласен с тобой.
Они стояли так близко, плечом к плечу, что каждый чувствовал, как тревожно бьется сердце другого.
— Я благодарен тебе за все. — Агриппа тихонько коснулся его волос. — И прости меня, если я бываю груб. Я вообще такой...
— Со мной ты никогда не был груб.
— Какой ты еще ребенок и как тебе еще нужны и защита, и ласка! Знаешь, я был неправ, что запретил тебе ходить к Другу Муз. Там плохому не научат, а тебе не так одиноко будет. Послушаешь стишки, пококетничаешь с девчонками. И потом, Меценат ненавидит меня, а к тебе он искренен. Император-италик вполне устраивает этого этрусского торгаша. Он и будет стараться, чтобы мы победили. А начнет много власти забирать, вернусь — живо образумлю!
Цензура нравов не только общественное мнение. Это право исключать неугодных из курии, изгонять за преступление против нравственности за пределы Италии. Расплывчатость самого понятия "против нравственности" открывала широкие возможности пристойно избавляться от недругов. Могущество верховного жреца и власть консула негласно совмещались в руках цензора нравов. Надо только уметь пользоваться этой неподдающейся учету силой.
Добившись с помощью Мецената поста цензора нравов, Октавиан первым делом пересмотрел сенаторские списки. Многих вычеркнул, на их место спешно доизбрали видных италиков, рекомендованных тем же Меценатом. Среди них был и ветеран Цезаря Сильвий Сильван.