Октавиан неодобрительно поправил одеяние на своей стыдливой супруге и снова устремил глаза на прялку.
— Да ты в самом деле умеешь? — Скрибония приподнялась на локте и с любопытством следила за мерно льющейся нитью. — Вот сколько уже напрял!
— Мне нравится. — Октавиан усмехнулся. — Успокаивает. Когда я маленький был, я сидел около бабушки, она пряла, а я играл с крошечной прялочкой. От сестры Юлии осталась. Юлия, совсем молодой умерла. И Цезарь, и бабушка очень о ней тосковали, а прабабушка иногда забывала и звала меня "Юлиола, девочка моя". Я тихий был, других детей боялся. Целые дни слушал, как бабушка рассказывала, а прялка пела. До сих пор люблю их пение... Ласковое, хорошее у меня было детство...
Октавиан замолчал, прислушиваясь к ритмичному жужжанию. Погруженный в невидимый мир воспоминаний, он совсем забыл о своей возлюбленной.
— А потом в школу отдали. Там я друга моего встретил. Ты представь: робкого, больного ребенка загнали в стаю бойких, насмешливых волчат. Я бы умер от тоски, если бы не мой Агриппа. Какой он чудесный человек! Смелый, талантливый, великодушный, красивый...
— Нашел толстомордого красавца! — Скрибония деланно засмеялась. — Так расписываешь, что я, пожалуй, влюблюсь. Не будешь ревновать?
Она игриво подбросила ножку. Октавиан укоризненно посмотрел на нее.
— Нет, я понимаю, насколько он лучше меня, а ты не хочешь понять, как он дорог мне. Может быть, я б и приревновал...
— Успокойся. — Скрибония резко встала. — В нашей семье не принято влюбляться в своих батраков. Не вздумай к столу приглашать. От козлопасов козлятиной воняет.
Октавиан медленно поднялся.
— А в нашей семье, — не спеша проговорил, отчеканивая каждый слог, — не принято оскорблять друзей ради злых и глупых женщин!
— Можешь не пояснять, что принято в вашей семье, — живо перебила Скрибония.
— Замолчи! — Октавиан неумело замахнулся, но Скрибония с молниеносной быстротой перехватила его руку.
На глазах императора от боли выступили слезы. Пытался вырваться, однако Скрибония держала крепко. От усилий все ее тело напряглось. Линии потеряли изнеженную томность, круче, резче обозначились формы. Октавиан отвернулся. Хотел скрыть слезы, не показать, как он оскорблен ее словами и восхищен ее красотой. И, внезапно повернувшись, плюнул в свою жену.
— А, ты плеваться! Пряха несчастная! — Скрибония наотмашь ударила его кулаком по переносице. — Еще мужскую тогу носишь!..
В диком бешенстве матрона топтала кудель. Легкая пряжа, как пена морская, взлетала из-под ее крепких розовых ног. Она показалась Октавиану Венерой Мстящей... Он даже не почувствовал обиды. Так хороша была разгневанная женщина!
Скрибония со злобой отшвырнула ногой в огонь прялку, но Октавиан быстро выхватил из пламени семейную реликвию.
Под строгим осуждающим взором Скрибония пыталась прикрыть косами наготу, но густые, кудрявые пряди едва покрывали плечи. Она неловко закуталась в шкуру льва. Октавиан молча наблюдал, потом с бесконечной брезгливостью уронил:
— Уходи... не смей больше показываться мне на глаза... Казню...
Скрибония поняла. Мальчик не шутил. С ней говорил император Рима. А она имела глупость оскорбить, смертельно оскорбить живое божество! Скрибония хотела превратить все в шутку, просить прощения, сказать, что по-женски нелепо приревновала, но, поймав взгляд Октавиана, прикусила губу. С точеного женственного личика смотрели неумолимые холодные глаза. Рот божка был строго сжат — с таким выражением лица триумвир подписывал смертные приговоры.
Октавиан, лежа в постели, читал. Скептически ухмылялся делал отметки ногтем. Уже несколько месяцев он не видел жены, и спокойствие царило в старом доме на углу маленького форума. Очаг блюла Октавия. Она вздыхала, что Антоний, занятый державными заботами, не пишет ей, но с братом был, ласкова и терпеливо выслушивала то жалобы матери на легкомыслие Филиппа, то бесконечные рассказы Октавиана об его друге.
— Аве Цезарь император! Твой военный флот ждет твоих приказаний!
— Ты! — Октавиан отбросил книгу. — Где же сейчас мои лигуры?
— На отмелях Северного Эпира. — Агриппа отряхнулся. — Весь вымок, спешил...
— Я велю накормить тебя. Прими ванну.
— Я прибыл тайно. — Агриппа сел к огню, от его одежды поднимался пар. — Ни одна душа, даже в твоем доме, не должна меня видеть. Победа в быстроте. В весеннее равноденствие — бури на море, суда ищут спасения в гаванях. Предусмотрительные мореходы иногда вытаскивают корабли на сушу Помпей зимует в Балеарах, у своего брата. У Кнея там железный рудник, арсенал Секста. В декаду бурь ни Секст, ни Лепид не посмеют высунуть нос в открытое море. Сквозь штормы проведу мои паруса, запру пиратов в бухте, разом уничтожу и Балеарские рудники наши! Я говорил со старыми рыбаками, в открытом море волна большая, но не крутая, не разобьет борта, а из Адриатики выведу флот до начала бурь.
— Я боюсь за тебя больше, чем за все лигуры!
— Ерунда! Не так страшно... — Агриппа, чтобы переменить разговор, взял книгу. — Что читаешь?