Спокойные, широко расставленные глаза этруска с неодобрением рассматривали посетителя. Лицо Агриппы налилось кровью.
— Ты бросил сперва его в постель этой менады Скрибоний, а теперь Ливия!
— Как глупо! Как глупо, кариссимо!
— Твои интриги смели все заветы Цезаря, все мои победы, кровь моих воинов, мою честь полководца... И наконец, ради чего? Ради чего этот нелепый брак? Ливия уже окружила его шайкой патрициев... Все вы, богачи, хороши... Но я кликну клич, призову тень Цезаря!
— Ливия Друзилла — супруга императора, а не главарь враждебной тебе партии. — Меценат держался спокойно, но руки его дрожали. — Глупо! Очень глупо! Союз с родовой знатью необходим, нельзя править государством, опираясь на солдат и чернь...
— Не смей! На народ!
— Чернь, — с прежней невозмутимостью повторил Меценат. — Народ — это все население страны, и в первую очередь энергичные, предприимчивые люди... Ты обвиняешь меня в жестокости, но я был не кровожаден, а дальновиден... Сам я еще в жизни не ударил ни одного из моих слуг. К чему насилие, когда они понимают слова, ценят доброту господина. Больше того, я согласен с тобой, что причина рабьих бунтов — бессмысленное жестокосердие хозяев... Но ведь дело не в том, кто прав, кто виноват, а в том, чтобы прекратить хаос. Италия хочет жить и пахать — это твои слова, но ни один италик не хочет сам идти за плугом. Они требуют, твои италики, эти воспетые поэтами скромные пахари, они требуют, Марк Агриппа, чтобы кто-то пахал за них. Сколько рабов у твоего отца?
— Не считал.
— Жаль, а что бы сказал почтенный Випсаний, если б ему не вернули сбежавшее добро?
Агриппа потупился.
— Вряд ли твой отец благословил бы императора, который поощряет беглых рабов, пиратов, разбои на больших дорогах и на море!
— Не спорю. Но этим я сам обещал...
— Обещал ты, а император поступил иначе. Зато любовь народа куплена Октавиану. И не твоего сброда, а людей дельных, мужественных, энергичных... С Антонием схватка рано или поздно неизбежна. Нам нужен крепкий тыл, без трещин, значит, с патрициями следует считаться!
— А я? Ради чего же я сражался?
— Ты сражался ради власти и пользуйся ею благоразумно...
Агриппа, круто повернувшись, вышел. Меценат поднял брошенный хлыст.
— Гораций!
Поэт тут же появился в дверях.
— Ты видел это безумие?
Гораций вздохнул, не то осуждая, не то сочувствуя.
— Ты ничего не видел, мой друг! Но запомни: золото сильней и Марса, и Киприды. Я на твоем месте воспел бы этого единого и вечного властелина...
— Император просил меня сложить оду в честь побед его друга. — Гораций улыбнулся. — Но ведь я такой легкомысленный поэт. Моя муза Эрато, подруга Анакреонта, а не Полигимния, вдохновлявшая Гомера и Гесиода.
Меценат взял в руки стиль и набросал несколько слов на восковой дощечке, смеясь, показал Горацию и тут же тщательно зачеркнул написанное.
— Зачем ему ода? Он же ничего не читает, кроме морских периплов и руководств по кораблестроению!
— Император просил... — неуверенно повторил Гораций.
— Мой добрый Гораций, ты чаще обедаешь у меня, чем у императора, и я думаю, не посмеешься над моим советом. Глупо и недостойно насиловать музу ради человека, для которого Софокл и Эврипид — греческие байки. А сейчас ступай, мой милый, и позови моих клиентов.
Меценат занялся делами. После морских побед пшеница упала в цене, и Друг Муз спешил наполнить свои житницы, прежде чем "снова Белона возмутит хляби морские" и Италия вновь окажется отрезанной от хлебородных провинций. Он знал, что война с Египтом неизбежна. Тогда он с немалой прибылью продаст это зерно своему другу-триумвиру. Расчетливый этруск понимал, что Октавиан ничего не пожалеет, чтобы насытить вечно голодный и вечно недовольный плебс. Золото — это хлеб, огонь в очаге, кров над головой и ласки любимой. Оно очерчивает вокруг человека магический круг, и вне этого круга нет жизни. Меценат проводил последнего клиента и вернулся в библиотеку.
Гораций все еще ждал его. Круглое, с добродушной хитрецой лицо поэта сияло.
— Я написал...
Лукаво улыбаясь, он протянул Другу Муз дощечку. Меценат быстро пробежал глазами новорожденные строки: