В ужасе он проснулся. Открыв глаза, увидел склонившуюся над ним Лелию. Он молча схватил девушку в объятия, но был груб с ней, грубее, чем хотелось бы самому. Мстил и за ее насмешливое высокомерие, и за обидную снисходительность, и за безрадостность обладания. Но, уже засыпая возле своей Каи, подумал, что напрасно обошелся с ней как с военной добычей. Лелия ведь была покорной. А впрочем, чем же была она для человека, настоявшего на казни ее родного отца? Конечно, военной добычей, а законный брак только превратил ее в пожизненную пленницу, и трудно ему будет убедить свою Каю, что Все-таки она его супруга. И жить им вместе, хоть и не любя, но, по крайней мере, не терзая друг друга, долгие годы...
Первые дни покорную сдержанность своей супруги он объяснял вполне понятной девичьей застенчивостью. Стараясь загладить свою вину, целовал ей руки, дарил цветы, выписал из Рима дорогое ожерелье. Лелия все знаки внимания принимала с кроткой покорностью и, отвечая на ласки, улыбалась печальной, чуть насмешливой улыбкой. Ни она, ни ее Кай не были счастливы.
Близился день Доброй Богини. В этот праздник самые уважаемые и целомудренные матроны и девы Рима собирались в Доме наиболее чтимого квирита. Мужчины в тот день изгонялись из-под семейного крова и коротали время до заката то на форуме, то в остериях, а наиболее знатные, собравшись под сенью Гостилиевой курии, играли в кости или, не хуже своих жен, перемывали косточки отсутствующим приятелям.
За день до празднества в доме, избранном для торжества, старейшая матрона с помощью рабынь сооружала жертвенник Перед невидимым образом Бона Дея, Доброй Богини. У подножия жертвенника клались фаски, изготовленные из легковоспламеняющейся древесины — ясеня, и тут же ставились корзины с жертвенными хлебцами и маковыми головками, в память того, что некогда в жертву божеству приносили головы невинных дев,
Знатнейшая по сану и рождению матрона должна была трением одной фаски об другую высечь искру. Упав на заранее приготовленный трут, эта искра воспламеняла сухие веточки душистого можжевельника, сложенные на жертвеннике.
Ливия облачилась в алую столу, увенчала чело диадемой, украшенной семью алмазами, и, накинув на плечи шитую золотом пурпурную мантию, вышла к собравшимся матронам. Поблагодарив их за оказанную честь, супруга императора направилась к жертвеннику.
Но у алтаря уже стояла Октавия, вся в белом, без единого украшения, увенчанная лишь живыми розами. Она приветствовала невестку легким наклоном головы и, взяв фаски, начала высекать огонь.
— Оставь. Это подобает мне, — тихо уронила Ливия. — В Риме властвует мой супруг Октавиан, а не твой муж Антоний.
— В Риме властвует мой брат Октавиан, — так же тихо ответила Октавия, ласково улыбаясь невестке, и еще тише прибавила: — Тут мой дом, где тебя только терпят.
Ливия, не слушая ее, отвернула скатерку на корзине с хлебцами и уже намеревалась принести жертву, как Октавия быстрым движением выхватила жертвенную булочку и возложила ее на огонь. Она, единственная сестра императора, была, есть и будет первой матроной Рима! А Ливия Друзилла должна ноги целовать своему Каю и его родне!
Ливия безмолвно наклонила голову. Сестра императора была и осталась, несмотря на все почести, крикливой лавочницей из Велитр. И внучка консуляров не собиралась оспаривать первенство у внучки вольноотпущенника. Она поняла, что переоценила женскую дружбу. Зачем на днях она призналась золовке, что ее заветное желание — подарить императору сына. Пусть благородная Октавия поговорит с братом. Он любит сестру и прислушается к ее совету. Боги не должны допустить, чтобы славный род Юлиев окончился на Октавиане. Тогда Октавия промолчала. Но вечером, укладывая детей, она крепко прижала к груди своего первенца Марцелла.
— Да не допустят боги! Вот змея подколодная! Милый мой! — Она осыпала сына поцелуями.
Сестра императора понимала, что говорить с двадцатичетырехлетним юношей о возможности близкой смерти и необходимости по всем правилам усыновить наследника нельзя. Октавиан еще может подумать, что родственники хотят его кончины.
Но все равно! Октавия бережно прикрыла Марцелла теплым покрывалом и, опустившись в ногах детской кроватки, задумалась.