На пышном празднестве, когда справляли благополучное возвращение триумвира из парфянского похода, в присутствии стотысячной толпы Клеопатра возложила на себя диадему царицы царей. Власть Египта над всем Востоком стала неоспоримой явью. Рядом с матерью на троне Александра восседал Цезарион. На этот раз на нем был не узкий набедренник фараонов, а золотые латы и легкий открытый шлем македонского завоевателя. Клеопатра сияла... Наконец-то высокомерные цари эллинизированной Азии и своенравные африканские династия признали римского полукровку своим вождем в борьбе с Западом... Возле старшего брата стояли близнецы — Александр Гелиос в облачении царя Мидийского, окруженный своими сатрапами, и Клеопатра Селена, владычица Африки Дальней. Худенькое детское тело стягивала тяжелая львиная шкура, а на курчавых волосах девочки красовалась диадема из зубов антилопы — символ владычества над пустынями, степями и лесами черного материка. За близнецами стояла нарядно разубранная кормилица и держала на пурпурной подушке царя Финикии, Сирии и Киликии — Птолемея Филадельфа. "Могучий владыка" хватал ручонками воздух и радостно пускал пузыри.
Рим негодовал. Италия в одном порыве сплотилась вокруг Октавиана. Даже непримиримый Тит Ливии покинул свою цитадель. Со всем блеском своей несравненной эрудиции юриста и историка он доказывал в своих трудах законность и целесообразность единовластия военачальника в роковые минуты над гражданской жизнью страны, то есть империум.
Император стал символом независимости Родины, оплотом от постыдного ига чужеземцев. Беднота видела в нем защитника. Тихие семейные граждане чтили в сыне Цезаря охранителя их очагов. Молодежь пленял ореол славы, сияние морских и сухопутных побед Марка Агриппы. Непобедимый недавно с триумфом возвратился из Иллирии, где отражал свирепых варваров от римских рубежей.
Дикие иллирийские племена, схожие по языку и обличью с галлами, но еще более воинственные, постоянно тревожили римские границы. Более того, на своих выдолбленных из цельного ствола суденышках они пересекали Адриатику и опустошали италийские побережья. Вытаптывали нивы, сжигали сады и дома, резали скот, убивали жителей. После их набега лишь кучи пепла темнели там, где недавно колосился хлеб, курчавились виноградные лозы и зеленели сады.
Непобедимый Марк Агриппа навсегда смирил злобных насильников. Он и в этом походе сопровождал императора. Легионеры рассказывали, что оба друга, как некогда Ахилл и Патрокл, бились плечом к плечу в первых рядах своего войска и Бамбино Дивино собственноручно сразил иллирийского вождя, не без помощи Марка Агриппы, конечно.
Сенат удостоил Октавиана Цезаря триумфа, но император великодушно уступил эту честь другу. И впервые в Риме на триумфальной колеснице два вождя стояли рядом, держась за руки, как сказочные близнецы Кастор и Поллукс, изваянные великим скульптором Лисиппом. Их возвращение отметили пышными празднествами для народа и играми в цирке.
Октавиан дал Италии хлеб и покой, и за это ему прощали все. Недоброжелателей и завистников обрывали, грозили утопить в Тибре.
Теперь на стенах рисовали со всеми подробностями Антония в объятиях Клеопатры. Последний оборвыш, бездомный нищий и тот вопил, что Марк Антоний посягнул на его исконные права: "Изменник Риму! Осквернитель очага!"
Когда в цирке император появился между сестрой и другом, гром рукоплесканий, буря приветствий, криков понеслись к их ложе. Мужчины кидали оскорбленной квиритке цветы. Женщины кричали:
— Что же это будет, если грязные египетские потаскушки начнут похищать отцов наших детей?!
Вчера Антоний осквернил семью, сегодня отнимает провинции у Рима, завтра подарит Вечный Город египтянке! Куда смотрит Марк Агриппа?
Агриппа, вскинув руку, поклялся обнажить меч в защиту родины и семьи. Римлянки снимали кольца и браслеты и несли полководцу. Пусть Непобедимый раздаст эти дары легионерам, ведь они защищают их очаги!
Толпа ревела. Имена Агриппы, Октавии и императора сливались в одно. Все трое, они стали воплощением Рима, его доблести, его мудрости, его очага... Народ разнес в щепы Египетский Храм. Жреца утопили, а чужеземных идолов, глумясь, волочили по мостовой.
Двое пицен из охраны Непобедимого кинулись к храму Венеры, где в портале по обе стороны входа высились статуи Дивного Юлия, самого доблестного из мужей, и Клеопатры, самой прекрасной женщины мира. Ловкий горец накинул аркан на статую царицы и изо всей силы дернул. Мраморная египтянка рухнула. Пицены ногами расшвыряли отбитые куски, а подоспевшие зеваки поволокли безрукую, безносую статую к Тибру.
— Стойте! — крикнул кто-то. — Нельзя такую погань в реку!
Какой-то каменщик с размаху раздробил молотком лицо царицы и, выкрикивая проклятия, меткими ударами превратил творение скульптора в груду камней.
А на опустевшем пьедестале по воле Непобедимого уже воздвигали бронзовое изваяние Матери Италии. Да восторжествуют светлые, родные лары над демонами заморских стран!