— Он никого не любит, — с горечью возразил Гай, — даже меня. Все пороки Суллы в этой маленькой дряни и ни одного его достоинства! Теперь все клянут Суллу, это модно, но наш дед был незаурядным человеком, и я не хочу, чтобы его внук совершенно испакостился!
— Ты, наверное, будешь служить в самом Риме? — спросил Агриппа, чтобы переменить разговор и не обидеть своего декуриона решительным отказом.
— Нет, — с неожиданной резкостью ответил Гай. — Забьюсь в самую что ни на есть захолустную дыру — в Тавриду, в Армению, к самой парфянской границе, где за мной не будет следить тысяча глаз, и ненавидящих, и преданных: "Внук Суллы, внук Суллы!" Знал бы ты, Марк Агриппа, как тяжело быть внуком Суллы, быть Корнелием! Тебе это трудно понять. Что бы ты ни натворил, ты никого неопозоришь, кроме самого себя. Тебя накажут и забудут. У тебя нет предков, которых каждая твоя ошибка, каждый твой промах пятнает. А я Корнелий! За каждый мой шаг, за каждое даже подавленное желание я в ответе перед вереницей теней! Корнелий Сулла, Корнелий Цинна, Корнелия, мать Гракхов, — все они из могил смотрят на меня и ждут... И я должен прийти к ним достойным их. Я знаю, скоро мир расколется на два лагеря, на победителей и побежденных. Но я останусь с теми, кому я обречен! Погибну, защищая выживших из ума старцев и молодых подлецов, вроде моего братца. Если б ты мог понять, какая тяжесть навалилась на меня, понять, как больно в 18 лет знать, что все напрасно, все бессильно! Ни разуму, ни мужеству отдельного человека не воскресить вчерашний день. Ты завтра Рима, я его вчера!
Помпей полировал ногти. Костяной заостренной лопаточкой отодвигал кожу, очищая розовые лунки. Заботливо потирал замшей, посыпал мелким пурпурным порошком и снова полировал. С удовольствием разглядывал свои белые руки. Любил опрятность даже в мелочах, любил неторопливость во всем и выше всего ценил покой. Но он должен бороться или погибнуть.
Юлия умерла, и с ее смертью порвалась последняя нить, связывающая его с Цезарем. Теперь проконсула Галлии ничто не удержит.
Помпей боялся соправителя, чувствовал, что тот умней, талантливей, а главное, удачливей его. Великого обвиняли во всем: в поднятии цен на хлеб, в катастрофе на Евфрате, в гибели Красса и его армии...
Клодий снова на всех перекрестках кричал, что Кней Помпей, подкупленный Фраатом, выпустил демона войны, а теперь армянский тиран обтер свои ичиги волосами римского вождя.
Но бессовестным, бессердечным патрициям мало юных жизней, загубленных на Евфрате. Цицерон и Помпей пустились в спекуляции, заняли товарами галеры, предназначенные для подвоза в Рим египетской и босфорской пшеницы, и взвинтили цены на хлеб.
Оборванцы толпами собирались у дома Помпея и осыпали Великого проклятиями. Помпей удалил в почетное изгнание Цицерона, личного врага Клодия. Однако Клодий не удовлетворился этой жертвой. Поняв, что Великий ищет примирения, дерзкий трибун сделался еще предприимчивее.
Обращаясь к народу, спрашивал:
— Кто морит квиритов голодом?
— Пом-пей! — отвечали хором Клодиевы сторонники.
— Кто жаждет междоусобиц и тирании? — вопрошал трибун.
— Пом-пей! — раздавалось в ответ.
Помпей молча терпел все нападки, непристойные выкрики в Сенате по его адресу, карикатуры, ходящие по рукам. Он ждал худших бед.
Но если сам Великий безропотно, как вол, осаждаемый мухами, сносил все, то его друзья решили немедленно вступиться за честь своего вождя. Друг и правая рука Катона, Тит Линий Милон, подобрал приверженцев из зажиточных клиентов Помпея и уже не раз вступал на площадях и перекрестках в бой с шайкой Клодия.
Душное городское лето, напитанное испарениями крови, казалось, само разжигало безумие и ненависть.
Запыленные, пожухлые желтые акации не бросали тени. Белизна дороги слепила. Клодий, бросив поводья, дремал в седле. После трагической гибели Красса его верный клиент чувствовал себя осиротевшим. Цезарь не любил прихлебателей, а в соратники Клодий не годился. Тщедушный, слабый телом, дерзкий на язык, уличный забияка, он не переносил напряженного труда. Кроме того, у Гая Юлия были все основания ревновать его к своей супруге. Клодий вздохнул. Он устал от беспорядочной жизни и бесконечных стычек.
Погруженный в задумчивость, трибун не заметил приближающейся опасности. Вскинув глаза, с ужасом увидел Милона во главе толпы вооруженных людей. Клодий закрыл лицо краем тоги, дал шпоры. Может быть, не узнают... Толпа надвигалась, а он один. Клодий пригнулся к седлу. Заметил, как Милой обернулся к рабу. Раб-африканец хлестнул лошадь и преградил путь.
— Дай дорогу, — я трибун, — хотел крикнуть Клодий, но дыхание перехватило... — Я трибун народа римского, священ и неприкосновенен, — пролепетал он, побледнев.
Клиенты Милона, бравые поселяне, сомкнутым строем все приближались. Клодий ясно видел лица, озлобленные, насмешливые.
— Я трибун! — закричал он и тут же упал на шею коня, обливаясь кровью. — Под лопатку...
Превозмогая боль, спрыгнул и кинулся бежать, упал, Пополз. В кустах не преследовали. Чьи-то руки подхватили раненого и внесли в дом.