— И потом, какие интересы могли привести тебя к Марку Туллию Цицерону? Ты думаешь, он искренен в своих отзывах о твоей декламаций? Когда-то я считался не из последних судей на Парнасе. Разве мне не было бы дорого услышать строфы, где живет частица тебя самого?
— Я не смел.
— Как мне больно! Ты не смел разделить со мной заветные мечтания, лучшее, что есть в твоей душе, а огорчать и терзать меня ты смеешь...
— Я боялся, ты такой строгий ценитель. — Октавиан достал из-под подушки таблички и протянул их.
Цезарь скандируя, прочел строфу, перечел, отбивая ритм:
— Слабо, мой друг. Рабское подражание александрийцам. — Заметив, как огорчился мальчик, Цезарь живо прибавил: — Ты взялся за очень трудное дело: передать на нашем языке то, что чуждо его духу. Латынь прямолинейна и сильна. Разит, как римский меч. Ты смотри, — Цезарь повторил строфу подлинника, — тут все уместно, ибо соответственно александрийским понятиям о красоте. Но что прекрасно для Александрии, то смешно в Риме. Представь себе египтянина в ярком набедреннике или грека в многоцветном плаще среди строгих белых одеяний наших квиритов. Живописные на их родине, они непристойны в нашей курии. А ты вводишь в нашу суровую речь нагих египтянок и насурьмленных гречанок. К чему это?
Неужели нельзя сказать: от смущения Дорион порозовела? Ясная мысль не нуждается в пышности. Бери самую суть, ищи самые точные слова, самые краткие фразы. Брось александрийцев, это просто плохой вкус. Попробуй переводить Эсхила. Единственный из греков, чья мысль скульптурна, а не живописна. Хорош язык у Ксенофонта. — Цезарь потрепал волосы племянника. — Я рад, что ты работаешь над нашим языком. Латынь как циклопические глыбы. Ее надо тесать и тесать...
Сватовство не подвигалось. Фульвия настаивала:
— Мой Кай, найди, наконец, в себе мужество объясниться. Если мы не по вкусу, мы уедем.
— Заставлю Цезаря сдержать слово. — Взбешенный, Антоний сломал браслет. — Пусть хоть связанного тащит к алтарю!
Дивный Юлий равнодушно выслушал негодующие жалобы друга.
— Попробую поговорить, но принуждать не стану...
Октавиан торопливо писал, когда Цезарь вошел в его комнату.
— Ты занят?
— Нет, я писал письмо другу.
— Тебе очень не хватает твоего товарища?
— Да!
— Расскажи мне, Маленький Юлий, что отталкивает тебя от Клодии? — Цезарь взял его лицо в руки. — Я старею. Когда я умру, Антоний станет твоей охраной и опорой. Его семья должна стать тебе родной.
Цезарю исполнилось пятьдесят пять лет. Это уже преддверие старости. До тридцати лет юноша. От тридцати до шестидесяти муж, цветущий годами. От шестидесяти до семидесяти старец, умудренный житейским опытом, а там и дряхлость, выжившая из ума, впавшая в детство — одинокая, никому не нужная. Семьи не было. Октавиан далеко. Цезарь не мог часто ездить в Аполлонию. Да и свидания, когда сотни льстивых глаз ловят каждое движение диктатора, не дают быть просто отцом, угнетали. Иногда ему даже хотелось взять племянника в Рим. Но не дать мальчику доучиться было бы злым безумием. Император воинственных квиритов должен быть стратегом.
И хотя школа не в силах вложить в своего питомца военный гений, однако кое-какие навыки, более или менее законченную систему знаний его наследник приобретет.
Как жаждал Дивный Юлий иметь возле себя сына, молодого, сильного, любящего, страстно верящего в дело своего отца! Октавиан писал длинные письма, но Цезарь не был уверен в глубине его привязанности. С каждым днем все тяжелее ощущалось одиночество.
Сверстники уходили один за другим. В этом году умер Мамурра, Сервилия давно мертва, с трагическим шутовством окончил жизнь Катон, пал Помпей. В Армении отравили Эмилия Мунда. Уцелевшие от яда и стрел рассеялись по свету. Авл Гирсий охранял границы Рима за Альпами. Одинокий, как и его принципал, он сумел пронести через всю жизнь молодую, неразделенную нежность к покойной сестре Цезаря. Гаю Юлию судьба отказала и в этом. Его большая мучительная любовь оборвалась еще при жизни Сервилии. Он разлюбил, и в сердце навсегда поселилась щемящая боль.
С годами тосковал все сильней и сильней по теплу очага. Даже беззаботный Антоний заметил эту растущую тоску. Чтобы развлечь, устраивал великолепные оргии. Самые прекрасные женщины, самые остроумные и миловидные собеседники окружали стареющего диктатора. Даря свою благосклонность случайным любовницам, отвечая на улыбки элегантных фаворитов, Цезарь не переставал ощущать брезгливое сожаление к самому себе.
Он мог еще брать эти мимолетные наслаждения, но как они были не нужны его сердцу!
Диктатор шел по дороге. из-за темной зелени лавров виднелись округлые усыпальницы. Исконные квириты, как бы они ни прожили жизнь, нашли покой в вечнозеленых рощах Города Мертвых.
— Пять лет со дня смерти сестры, а ни ее дочь, ни внуки не вспомнили, — горестно шепнул Цезарь.