— Кто? Ты, мой мальчик? — с надеждой спросил старик и, взяв фонарь, вышел на порог. — Госпожа?!
Он упал на колени.
— Госпожа! Здесь? Скорей входи! — Садовник почти втащил ее в дом. — Великий Посейдон! Водоросли в волосах! Клеопо, достань сухое...
— Одень меня мальчиком!
— Клеопо! Достань хитон, сандалии, да, да, те, его детские... Лелию переодели, набросили на плечи теплый мягкий плащ. Жалостливо глядя на свою госпожу, старый раб и его жена потчевали Лелию горячими бобами, велели выпить неразбавленного вина.
— Добрые люди, — слезы навернулись на глаза девушки, — я лишена огня и воды!
— Утром, госпожа, расскажешь! — остановил ее старик. — Утром, а сейчас кушай и ложись спать с моей старухой, а я лягу у двери.
Утром садовник отвел Лелию, переодетую юношей, к новому хозяину.
— Это Эптим. — Старый раб низко поклонился. — Он сопровождал покойного хозяина, теперь вернулся.
Бывший центурион Антония, плотный, коренастый, недоуменно оглядел хрупкого мальчика.
— Что умеешь?
Лелия промолчала, боясь, что голос выдаст ее.
— Он переписчик, — пояснил садовник.
— А! — довольно протянул хозяин. — Грамотный? Счета и документы переписывать набело умеешь?
Лелия наклонила голову.
Ее отвели в библиотеку. Дали тушь и пергамент. Бывший центурион показал на груду табличек:
— Напутаешь, выпорю!
С этими словами бравый вояка вышел.
Лелия подошла к столику, заваленному табличками и обрывками пергамента. Быстро разобрала. Быстро работала, переписывая каллиграфическим почерком неуклюжие каракули своего "господина" и его поставщиков.
К вечеру принесла переписанное хозяину. Тот удовлетворенно хмыкнул:
— Не бездельник! Кормят хорошо?
Лелия молча наклонила голову и, осмелев, прибавила:
— Господин, книги покойника большие деньги стоят.
— По мне, ни гроша!
— Я знаю в Риме людей. Они хорошо б заплатили, но много книг попорчено. Я б мог их подправить.
— Валяй! Найдешь покупателя? Ишь какой! Дохлый, а хитрый! Вот уж грек так грек! Наверное, процентики хочешь получить?
— Господин! Кто не любит золота?
Бывший центурион захохотал:
— Хвалю за откровенность! До обеда переписывай нужное, а там хоть всю ночь корпи!
Триумвиры залили Рим кровью. За три дня на плахе погибло две тысячи всадников и триста сенаторов. Их головы, воздетые на копья, ликторы носили по Вечному Городу, а обнаженные трупы толпа волокла по мостовой, непристойно потешаясь над мертвыми.
Рабам разрешили доносить на господ, и доносы наводнили канцелярию курии. Наряду с истинными виновниками гибли ни в чем не повинные люди.
Достаточно было Фульвии пожелать что–либо из имущества богатого соседа — и несчастный вносился в смертные списки. Алчность и клевета справляли в Риме свой страшный пир. Лишь прихоть триумвиров могла спасти жизни. Антоний щадил мужей и отцов хорошеньких просительниц, Лепид освобождал за крупные взятки. Октавиан был неподкупен и беспощаден. С горящими глазами и плотно сжатым ртом он подписывал смертные приговоры.
— Если эти люди невиновны сейчас, — бросил он в ответ на упреки, — они завтра станут врагами!
И среди этих оргий крови и смерти Антоний с невиданной пышностью отпраздновал свадьбу дочери. Брак Клодии и сына Цезаря был не просто семейным праздником, но союзом государственной важности, скреплением высокой дружбы двух триумвиров. Преисполненная сознанием священного величия, Клодия возлегла на брачное ложе...
И жизнь в доме Юлиев стала адом. Клодия требовала, настаивала, швыряла в Октавиана все, что попадалось под руку. Кричала, что она не Лелия, не позволит пренебрегать собой, доберется и до Марка Агриппы, выцарапает ему бесстыжие глаза.
На четвертые сутки счастливая новобрачная сбежала. Проснувшись среди ночи, Антоний не мог сообразить, кто тарабанит в калитку. Вслушавшись в женские вопли, различил рыдания Клодии и отборную брань Фульвии.
— Наглая тварь не захотела тебя, а ты еще плачешь о нем! Где Мешок? Мешок!
Антоний, полуодетый, выскочил в сад.
— Дорогая, ты звала меня? Где девочка?
Клодия, рыдая, упала в его объятия.
— Убей, но не возвращай на мучения!
Не обращая внимания на поток проклятий, извергаемых Фульвией, Антоний уговорил падчерицу вернуться. Октавиан перестал бывать дома.
Все ночи Лелия проводила в библиотеке. Лихорадочно спеша, разбирала латинские манускрипты, греческие пергаменты, египетские папирусы со странными письменами. Нет, они ей не нужны. И вот, наконец! Рукописи ее учителя, письма Цицерона к ее отцу Лелию Аттику. Каждая — законченная философская миниатюра, изящная по стилю, глубокая по мысли. Их читал и перечитывал весь мыслящий Рим.
Сперва Лелия хотела снять копии и вынести, но поняв, что новый владелец этих сокровищ даже не подозревает о них, каждую ночь похищала несколько свитков. С помощью старого садовника закапывала их в винограднике. Рукописи опускали в обожженные глиняные сосуды, чтобы предохранить от почвенной влаги, и, запечатав воском, погребали.
Пусть Лелия не смогла зажечь погребальный костер своему учителю, она сохранит пламя его мысли! На века!
