Брут стал думать об Октавиане, мальчике, которого никто не знал и не знает. Марк Юний видел его два или три раза еще ребенком — тихий, хорошенький, не очень умный... Он не был сам по себе соперником Бруту, ни этот птенец, ни Антоний. Да, над Брутом навис Рок! Безумие бороться с Роком! Республика давно мертва. И во имя уже гниющего мертвеца корыстолюбцы заставили его пресечь живую жизнь, вонзить меч в сердце его Родины. Ни на минуту Марку Юнию не приходило в голову в чем–либо обвинить себя. Гораздо удобней перед собственной же совестью быть жертвой, невольно вовлеченной в это неслыханное злодеяние. Но он был Брут, а Брут не может перестать быть квиритом. Вне Рима он не мыслил себя. Искал благо своей несчастной отчизне, а нашел свою гибель, глухую, бесславную, — и все по вине таких честолюбцев, как Кассий и ему подобные!
Если б мать была жива, она не допустила бы... А теперь он один, покинут всеми. Его сотоварищ, еще недавно ближайший друг Кассий ненавидел, презирал его, а Марк Юний ненавидел и боялся Кассия. Но, встречаясь, они улыбались друг другу и говорили о возвышенности своих целей, о величии жертв, приносимых ими на алтарь отечества. А нужны ли Риму эти жертвы? К чему все эти муки, изгнание, позор, зловещая слава отцеубийцы?
Острая волна пробежала по бессильно распростертому телу Брута. Круг смыкается, надо быть круглым идиотом, чтобы на что-то надеяться. Разве можно с этим полугреческим–полуварварским сбродом разбить ветеранов Цезаря? А их патрицианские когорты? Трусы, себялюбцы, давно готовые продаться любому... только никто не покупает эту мразь! И он один, один между ними, отвергнутый даже ими. Ведь они не отцеубийцы!
Проклятая чувствительность Цезаря! Решил посмертно облагодетельствовать своего сыночка! А теперь вся эта шайка — борцы за свободу, а он один — преступник!
Брут приподнялся на локте и тотчас же откинулся со стоном на подушки. Адский пламень жег его внутренности.
Нет! Нет! Нет смысла больше мучиться! Он слышит полет эриний над своей головой. Вздор! Ничего он не слышит, но боль в желудке нарастает. Подлец Кассий не дает больше болеутоляющих порошков. Боится за его рассудок! А сам Кассий разве не безумец? Надеется разбить триумвиров и с триумфом въехать в Рим! Как бы не так! Как бы его самого не поволокли б за триумфальной колесницей победителя!
Брут злорадно хихикнул. Он–то во всей этой подлой комедии участвовать не будет! Уйдет до конца спектакля.
Брут взял меч, проверил, хорошо ли отточено лезвие, и вышел из палатки. Копнул землю, установил рукоять меча в ямку. Плотно притоптал, попробовал, крепко ли. Хотел с разгону кинуться на острие, но, болезненно вскрикнув, опустился на землю. Начался мучительный приступ кровавой рвоты. Его стоны разбудили Кассия. Полусонный, тот выскочил из палатки, заметил воткнутый в землю меч и разразился проклятиями...
Убить себя перед решающей битвой! Большей пакости этот наркоман и истерик не мог причинить своему сотоварищу. Необходимо скрыть такое малодушие от солдат. Но уже со всех сторон сбегались легионеры.
Сквернословя на чем свет стоит, Кассий пнул ногой корчившегося в муках Марка Юния и разгневанно удалился.
— Ну, дружок, — стоя в толпе, Гораций подтолкнул Рекса, — я уже смазал пятки.
— Сейчас не время. — Рекс оглянулся. — Когда ударят в центр, мы подадимся на фланг и в горы! Если разойдемся в пути, встретимся в Коринфе.
— Запиши, мой домик под Римом по Фьезоланской дороге, возле розариума Лукулла, — шепнул Гораций.
Они обнялись и разошлись по своим центуриям.
Кассий, созвав трибунов и центурионов, поручил им разъяснить войскам: легионы республиканцев воюющей стороной не считаются. Взятых в плен триумвиры распнут, как мятежников.
Солдаты недоверчиво выслушали зловещее разъяснение. Какой–то пицен достал из–за пояса дощечку и потихоньку показал товарищу:
— Рука Марка Агриппы. Пишет всем, калабрам, пиценам, самнитам: "Дети Италии! Два века римская волчица терзала тельца Италии, а что вы делаете, когда телец топчет волчицу? Император не знает разницы между своими сыновьями: Рем, праотец италиков, и Ромул, предок квиритов — кровные братья. Мы ждем вас".
Сосед пицена кивнул.
— Мать писала, у нас уже всех, кто при Мутине сражался за сына Цезаря, наградили участками. А тут дождешься...
— Брут и Кассий дадут надел земли в два локтя, а хворосту на последний костер сам припасешь, — насмешливо кинул Гораций.
Ветераны Цезаря узрели своего идольчика на белой лошадке. Златоволосый, в венке из полевых цветов, он был уверен в своей божественной правоте.
